— Хорошо.
Смоленский один раз коротко кивнул. Больше ничего, ни благодарности, ни объяснений. Не нужно было. Я вышел из кабинета и остановился в коридоре.
Тихая ярость — точнее не назову.
Не на Смоленского, ярость на него была невозможна по определению. На ситуацию. На то, что из всех возможных поручений на ближайшее неопределенное время мне досталось именноэто .
Генеральская дочь с коротким платьем и взглядом человека, который привык получать ответы на свои вопросы.
Вернулся в кабинет, взял телефон, Смоленский уже выслал номер. Она не ответила. Я не перезванивал, написал коротко: завтра в восемь утра буду у вашего подъезда, жду пять минут.
Служебный лаконизм. Исчерпывающая информация без лишних слов.
День прошел в работе, боль держалась фоном, к вечеру добавилась тупая головная. Стандартный набор для плохих дней, я его знал наизусть. В семь позвонил Марине.
— Заеду через час, — сказал.
— Жду, — ответила она. Без вопросов, без уточнений. Именно за это я ценил общение с ней — она не требовала объяснений и не задавала вопросов, на которые я не собирался отвечать.
У нее была небольшая квартира в десяти минутах от штаба, всегда чистая, всегда с открытой бутылкой хорошего вина на кухне. Марина работала хирургом в военном госпитале. Умная, выдержанная, без иллюзий насчет того, что между нами есть и чего нет. Мы подходили друг другу именно отсутствием ожиданий.
Она открыла дверь, я зашел, и дальше все шло привычно: вино, которое я не стал пить, ее руки, ее голос, темнота в спальне.
И примерно на третьей минуте что-то пошло не так. Не с ней. Она была, как всегда, спокойная, умелая, без претензий. Что-то пошло не так со мной.
Поймал себя на том, что смотрю в потолок, а не на нее. Что думаю не о том, что происходит сейчас, а о том, как генеральская дочка стояла в коридоре штаба. Резкая, уже готовая к атаке, с этими светлыми глазами, в которых было не кокетство, а именно злость.
Аккуратно отодвинул Марину, встал.
— Ярослав? — Марина приподнялась на локте.
— Прости, — уже искал рубашку в темноте. — Не сегодня.
Она не стала спрашивать почему. За это тоже ценил. Оделся, вышел, сел в машину. Сидел несколько секунд, не заводя двигатель, и смотрел на темную улицу перед собой.
Что это было — я знал. И именно это меня злило.
Александра Смоленская была двадцати двух лет от роду, генеральской дочерью с дерзостью в крови и короткими платьями в гардеробе.
Она была новой нежелательной задачей, навязанной обстоятельствами. Она была человеком, которого мне поручили охранять, потому что Смоленский сказал «доверяю», и я не мог ответить «нет».