– Что взамен?
– Выход. Чистый, с документами, с новым именем. Место, где вас не найдут.
– Мою семью тоже?
– Где они?
– Дочь в Екатеринбурге, у нее муж, двое детей.
– Всех четверых. Через сорок восемь часов после того, как вы передадите коды.
Он смотрел на меня, я не торопил, дал думать столько, сколько нужно. Такие решения не принимают быстро, и не нужно, чтобы принимали быстро. Быстро принятое решение такого рода – ненадежное решение.
– Верховский узнает.
– Верховскому будет не до этого.
– Когда?
– Через двое суток.
Мужчина встал, прошел к окну, стоял несколько секунд спиной ко мне, смотрел на улицу, я ждал.
– Два года, – сказал тихо, не оборачиваясь. – Два года я каждый день думал о том, что подписывал. О людях, чьи деньги двигал. О тех, кто исчезал, когда переставал быть нужным. Я думал, что привыкну, но не привык.
Я молчал, он говорил не для меня, а для себя, проговаривал вслух то, что носил внутри два года и некому было сказать, я дал ему эту возможность выговориться.
Потом он обернулся.
– Коды у меня с собой. Я давно ношу их с собой на случай, если придется уходить быстро, – достал телефон, открыл зашифрованный файл, передал мне. – Здесь все. Верхний слой, прямой доступ, ключи шифрования.
Я смотрел на экран, Нора увидит это и поймет, я не сомневался. Она видит в цифрах то, что другие не видят. Сфотографировал, вернул телефон.
– Сорок восемь часов. Никуда не уходите, никому не звоните. Ждите.
– Я умею ждать, – сказал Каменев. – Два года тренировался.
Я встал, он молча проводил меня до двери, у порога остановился.
– Этот человек, – сказал он. – Бухгалтер. Это она?
Я посмотрел на него.
– Почему женщина?
– Потому что мужчина за два года нашел бы другой путь. Или сломался. Такое терпение и такая точность в следах – это женщина. Я работал рядом с такими людьми. Редко, но бывало.
Я не ответил. Вышел.
На обратном пути я не думал о Каменеве.
Думал о том, что он сказал: такое терпение и такая точность. Два года он смотрел на ее следы в транзакциях и понял что-то о человеке, который их оставлял. Не знал имени, не видел лица. Просто читал цифры и понимал.
Я понял ее иначе, не через цифры, через то, как молчит, как держит чашку двумя руками, как убирает волосы каждое утро первым делом, как говорит правду – коротко и без украшений. Через страх, который назвала вслух ночью ровным голосом, без жалости к себе.
Через имя, которым называет меня. Герман.
Никто не называл меня так семь лет. Нора вернула мне это. Просто произнесла имя тем же тихим голосом, которым говорит все важное, и в этом было что-то, чего я не ожидал и не умею назвать точно. Что-то похожее на то, как ломается лед весной.