Короче, работы много и хватит на всех. И надолго. Скажу больше, ее настолько много, что сюда сейчас эшелонами везут рабочих из Нижнего Новгорода и со всех черноморских верфей, кроме тех, кто остался достраивать «Князя Потемкина» и «Очакова». Работы в ближайшие шесть-семь месяцев, а может и поболее того, будут вестись и тут и там в две длинные смены, без выходных. Если вы хотите быть частью этого, хотите, чтобы вам было что рассказать своим детям, хотите заработать сами и помочь своей стране выиграть эту навязанную нам войну, принимайтесь за работу. Если же вам на Россию наплевать, чтоб и духу вашего больше на заводе не было с завтрашнего дня!

— Вы тут все нам красиво напели, а как дойдет до дня расчета, кто нам гарантирует, что мы эти полуторные деньги получим? — не унимался Бельгенский, на глазах которого шли прахом результаты трехмесячной работы. — Кто нам гарантирует, что мы вообще хоть какие-то деньги в срок получим, а не как в этот раз?

Банщиков уже набрал в грудь воздух, чтобы окончательно размазать доставшего его эсэровского агитатора, но не успел.

— Мы гарантируем, — раздался от ворот цеха не слишком громкий, но властный голос.

Обернувшись в сторону говорившего, рабочие, с повергающим в оторопь удивлением, увидели в воротах цеха невысокую ладную фигуру в длиннополой шинели с погонами каперанга на плечах. По прошествии нескольких секунд по толпе прокатилось неуловимое движение и неясный приглушенный гул: подданные наконец поняли, что видят здесь, прямо перед собой, императора и самодержца Всероссийского, царя Польского, великого князя Финляндского и проч., и проч., и проч.

Впрочем, вся эта мишура титулов сосредоточивалась в одном человеке — Николае Александровиче Романове. Авторитет царя не был подорван поражением в войне, кровью первой революции, и даже те из рабочих, кто с удовольствием за глаза называл его «Царскосельским сусликом», сейчас, перед лицом императора, несколько подрастерялись.

Уверенно, в сопровождении всего лишь четырех казаков личного конвоя (лучший стрелок Преображенского полка, залезший на подъемный кран и взявший на всякий случай на прицел остолбеневшего от неожиданности агитатора, остался за кадром), царь прошел сквозь расступающуюся толпу к верстаку, с которого вещал Банщиков, и подал ему руку, за которую тот рывком втащил самодержца наверх. К сожалению, этот момент не запечатлела для истории фотохроника, а жаль! Картина была еще та, особенно выражения лиц работяг…

Николай повернулся к честному народу и, выдержав короткую паузу, за пару секунд которой вокруг воцарилась почти полная тишина, произнес: