Прошёл год.
Я стою на полигоне, сжимаю в руках пистолет. Тяжёлый, холодный, чужой. Не тот, который я представляла, когда просила Кирилла научить меня стрелять. Тогда всё было иначе. Тогда он был рядом. Теперь нет.
— Дарья, — голос Громова вырывает меня из мыслей. — Соберись. Цель перед тобой.
Я делаю вдох, выдыхаю и нажимаю на курок.
Выстрел. Гулко, больно отдаётся в запястье. Мишень дёргается — попадание, но не в центр.
— Лучше, — говорит Громов. — Но слабину держи. Пистолет не книга, перечитывать не надо.
— Поняла, — отвечаю я.
Он хмыкает — недовольно, или устало, или привычно. Я не разбираю.
Мы на полигоне уже час. Ещё один выстрел и закончим. Он уедет в управление, я домой. Васька уже, наверное, спит на подоконнике, свернувшись клубком или не спит, ждёт. Смотрит в окно, на улицу, на темноту.
Как я.
Громов учит меня стрелять. Не Кирилл.
Он должен был. Обещал. «Когда выпишешься, поедем на полигон». Я помню его голос — ровный, спокойный. И свои мысли: всё будет хорошо, мы справимся, он рядом. Я ошиблась.
Он ушёл. Я не застала его — только записку? Нет, записки не было. Была пустая палата, тумбочка без цветов, стул, придвинутый к стене. И его запах — металл, кофе, холодный воздух, который уже выветривался.
И его слова. Его прощание.
В памяти, которая оказалась сильнее тишины. «Я люблю тебя. Прости, что ушёл тогда, в коридоре. Прости, что не уберёг». Наклонился, поцеловал меня в висок — легко, почти невесомо. «Прощай».
Встал. Не оборачиваясь, пошёл к двери.
Я хотела остановить его. Крикнуть: «Не уходи, мы справимся, я тоже люблю тебя». Но тело не слушалось, слова застряли в горле. Я смотрела на дверь, которая закрылась за ним. Слышала шаги — сначала громкие, потом тише, потом ничего. Тишина. Та, которую я ненавижу.
Громов говорил, он взял отпуск. Но я знаю — он не отдыхал. Он перемещался из одной точки в другую: Пермь, Екатеринбург, Хабаровск, Владивосток. Работает по контракту на Дальнем Востоке. Я не проверяла — боялась узнать, что это правда. Или что Громов врёт, чтобы меня успокоить.
Я следила не через Громова — через себя. Через дар, который иногда, на грани сна, дарил мне обрывки: шум вокзала, чужой говор, запах моря.
А через три месяца после его ухода я проснулась ночью с криком.
Не от кошмара — от боли. Бок горел, будто в него вогнали раскалённый прут. Я схватилась за него, но кожа была цела. Ни крови, ни раны. Только боль. Чужая. Его.
Я не сразу поняла. Лежала в темноте, тяжело дышала, ждала, когда отпустит. А когда поняла — захотелось рвануть с места, лететь, искать. Уже села на кровати, нашарила телефон и замерла.