Беким сделал паузу. Почесал подбородок, бросил в мою сторону быстрый взгляд — будто проверял, насколько внимательно я слушаю, потом продолжил:

— Сербы сами ушли из края, по призыву своих религиозных лидеров, — продолжал он. — Это случилось в семнадцатом веке. Они ушли на север, под защиту Австрийской монархии. Мы же, албанцы, как-то существовали в составе империи османов, даже добивались хорошего положения при султанском дворе и привилегий. И тогда возникла наша идея — объединения ради развития и процветания. Сначала у наших лидеров были иллюзии, что это удастся сделать под властью турков, но в девятнадцатом веке мы начали собственную национально-освободительную борьбу. И небезуспешно. А потом, не без участия России, уже в начале нашего века Сербия вновь предъявила права на наш край… и нам пришлось воевать ещё и с сербами. У нас возникло движение, которое турки и сербы презрительно называли качаками. Мы боролись как могли, а нас выжигали и уничтожали, огнём и железом… у турок и сербов был договор, согласно которому сербы платили за переселение мусульманских земель из наших краёв. Но мы держались — до конца Второй мировой, когда в Югославии к власти пришёл Тито. Он хотел объединения с Албанией. Учёл интересы косовских албанцев, начал пускать обратно в Сербию насильно переселённых в наш край сербов и черногорцев… для нас наступили спокойные времена, которые продолжались несколько десятилетий. Но потомки тех самых качаков продолжали жить на этой земле, воспевая мечты о Великой Албании и большом объединении нашего народа. Их память передавалась устно — из поколения в поколение…

Пока Беким рассказывал, мы подъехали к деревеньке, на которую он показывал. Выглядела она так себе: явные следы боестолкновений, несколько домов разрушено, следы пожара… но в то же время рядом, на полях, продолжалась работа.

— Так что же тут случилось? — спросил я, воспользовавшись паузой в рассказе старика.

— Тут? — он снова грустно вздохнул. — Тут случилось побоище. Мы говорили про Адем Яшари, помните?

— Конечно, — кивнул я.

— Так вот, этот человек родился в семье школьного учителя. Моего коллеги. Отец этого учителя был качаком, и все об этом знали. Во времена Тито за семьёй наблюдало УГБ. Но это не мешало им воспитывать детей в духе албанских воинов…

Снова глубокий вдох и долгая пауза.

— Я очень жалею, что у Тито не получилось… — сказал он. — Слишком много противоречий, слишком много конфликтов и крови… при нём нам, албанцам, жилось лучше, чем за последние несколько сот лет, на собственной земле. И всё равно люди продолжали взращивать детей в духе ненависти… знаете, мы ведь общались с его родителями. Лично. Они ненавидели сербов, до глубины души. Я же не представляю, как можно ненавидеть человека, с которым ты даже не знаком, только за его национальность… А Шабан и его жена Захида говорили про зверства, которые случились на этой земле полсотни лет назад — и вот, история повторилась… когда твоё сердце никак не может закончить войну — она обязательно придёт в твой дом!