Олег наблюдал за этим молча. Мужчина не испытывал ни страха, ни гнева к Плетнёву. Он просто смотрел на датчик CO₂. Показатель медленно, но неуклонно полз вверх. Он мысленно рассчитал, когда фильтры перестанут справляться. Лейтенант знал, что Плетнёв, в своём цинизме, был прав. Их героизм остался там, в прошлом, в момент нажатия кнопки. Теперь начиналась другая история. Медленная, серая и бесславная агония. И он, инженер-лейтенант Олег Вязников, должен был вести учёт этой агонии по приборам. До самого конца.

***

Трое суток. Цифра, от которой стыла кровь. Семьдесят два часа в стальной ловушке, отрезанной от мира, который, возможно, больше не существовал. Воздух стал тяжелым, влажным, с привкусом металла и страха. Головные боли, тупые и навязчивые, стали их постоянными спутниками. Физическое истощение накладывалось на моральный распад.

Именно тогда техник-интендант Огурцов, до этого молча сидевший в ступоре, вдруг поднял голову. В его глазах горела лихорадочная, безумная надежда.

— А может… выйти? Проверить… Вдруг не всё так плохо? Вдруг где-то…

Он не успел договорить. Полковник Кабанов, сидевший с закрытыми глазами, резко вскинул голову. Его лицо было даже уже не серым от усталости, а каким-то бледным, но взгляд оставался острым.

— Фон за бортом, чёртова уйма рентген, — отрезал он, и его слова прозвучали как приговор. — Ты выйдешь, и умрёшь в муках за двадцать минут.

Он перевёл взгляд на Олега, ища подтверждения. Тот молча кивнул. Он понимал. Его долг, смысл его существования теперь сводился к одному, держать этих людей в живых. Даже если это была бессмысленная, отложенная агония. Даже если за стенами не осталось ничего, ради чего стоило жить.

Ровно в 04:00, когда на таймере сменились четвертые сутки, Кабанов с усилием поднялся на ноги.

— Встать.

Команда прозвучала тихо, но все её услышали. Словно автоматы, поднялись Огурцов, Зуев, Сидоров. Медленно, с трудом, встал Грешин, отложив свой потрёпанный журнал. Даже Плетнёв, с ненавистью глядя в пустоту, поднялся, прислонившись к пульту. И остальные, из других отсеков.

— Минута молчания. За погибших, — сказал Кабанов.

Тишина, и без того всеобъемлющая, стала ещё глубже. Зуев, закрыв глаза, шептал что-то. Явно обрывки молитвы и тихо плакал:

— со святыми упокой…

Олег стоял по стойке «смирно», глядяв потолок, за которым находилось пепелище его жизни.

«Прости меня, милая…» — пронеслось в его воспалённом сознании.

Больше не было мыслей, не было образов. Только всепоглощающее чувство вины и прощания.

Грешин стоял, уставившись на свой погасший экран, тот самый, что показывал ему траектории. Он не молился. Он просто шептал названия: