Но он не хотел этого видеть. Потому что знал: там, среди обломков и пепла, лежит его дом. И в нём, две маленькие души, которые так и не проснулись.
— Периметр чист, товарищ полковник, — сказал мужчина, отходя от пульта. — Никаких повреждений. Никаких вторжений. Только… тишина.
Кабанов кивнул.
— Принято. Возвращайся на пост.
Олег пошёл к своему пульту, чувствуя, как тяжелеет каждый шаг. Воздух был чист. Системы в норме. А мир мёртв.
Он говорил о воздухе, о цифрах, о процедурах. А в голове у него стояла картина горящего леса и тихой квартиры, где на кровати, в обнимку с подушками, спали его девочки. Его Соня и его Лерка. Они не проснулись. И теперь его долг был в том, чтобы все остальные в этой стальной могиле дышали как можно дольше.
Прошло несколько долгих часов. Снаружи всё давно было кончено. Здесь, внутри, медленно угасала надежда. Бункер погрузился в гнетущую, звенящую тишину, нарушаемую лишь монотонным гулом систем и редкими, скупыми докладами. Воздух стал тяжелее, гуще, хотя датчики показывали норму. Это была тяжесть самого настоящего отчаяния.
Огурцов сидел, уставясь в стену. Обычно довольно подвижное лицо сейчас было маской апатии. Зуев, закрыв глаза, безучастно раскачивался на стуле. Тонкие пальцы нервно теребили край куртки. Даже едкий цинизм Плетнёва иссяк. Он молча курил сигарету у своего пульта, напрочь игнорируя правила. Дым висел в неподвижном воздухе едким сизым облаком.
— Ты бы потушил, — еле слышно проговорил Грешин, морщась от дыма.
Его лицо было землистого цвета.
— Дышать и так…
— А ты не дыши, — огрызнулся Плетнёв, не поворачиваясь.
Он глубоко, демонстративно затянулся.
— Олежка, — кивнул он на Вязникова, — вон, старается, регенерирует нам. А я, может, хочу умереть от рака легких, а не от этой вашей сраной…
Он неопределенно махнул рукой.
— …скуки. Это моё гражданское право. В конце-то концов.
— Хочешь умереть от рака, так вали на верх, и подохнешь от этого самого рака.
— Да пошёл ты.
Вязников не вмешивался, лишь отметив про себя, что дым — это лишняя нагрузка на фильтры. Но спорить с Плетнёвым было бессмысленно.
Олег механически принялся проверять показания. CO₂ 0,7%. Температура: +20. Давление стабильное. Цифры были успокаивающе-обманчивы. Он видел те же цифры, что и шесть часов назад, но теперь он читал за ними иное. Запас кислорода на 72 часа. Это не был запас времени. Это был отсчет до конца. Он всё прекрасно понимал. Он представлял, как концентрация углекислого газа будет медленно, неумолимо ползти вверх. Сначала слабость, головная боль. Потом спутанность сознания, одышка. И наконец, тихий, гипоксический сон, из которого уже не проснуться. Он являлся инженером по воздуху. Он знал, как всё закончится, с точностью до химической формулы. Но он молчал.