Конец восьмой части.
Часть 1.
Утро моего отъезда я помню хуже, чем вечер накануне. Наверное, потому что человеку сложно одновременно чувствовать слишком многое. Радость. Страх. Вину. Любопытство. И ещё какое-то странное ощущение, будто ты стоишь одной ногой в своей прежней жизни, а другой уже пытаешься нащупать место в новой. Мама встала раньше всех. Когда я вышел из комнаты, на кухне уже пахло едой. — Мам, я не голодный. Она даже не обернулась. — Садись. — Правда не хочу. — Сон Хёк. По интонации я понял, что переговоры закончены, даже не начавшись. Отец сидел за столом и прятал улыбку за чашкой. Я посмотрел на него. — Помоги. Он медленно покачал головой. — Я женат на этой женщине больше двадцати лет. Думаешь, если бы существовал способ с ней спорить, я бы тебе не рассказал? Мама обернулась. — Я всё слышу. — Вот видишь, — тихо сказал отец. Я рассмеялся. Мама тоже улыбнулась. Сейчас я понимаю, что мы все трое в то утро слишком много шутили. Наверное, просто боялись замолчать. Потому что в тишине пришлось бы признать очевидное. Я уезжал. Не на неделю. Не в соседний город. Не туда, откуда вечером можно вернуться домой. Россия находилась где-то далеко. А сколько именно между нами будет километров, я тогда даже специально не смотрел. Мне казалось, если не знать цифру, расстояние будет меньше. После завтрака отец в последний раз проверил мои документы. Потом ещё раз. — Паспорт? — Есть. — Документы университета? — Есть. — Деньги? — Есть. — Адрес общежития? — Пап. Он посмотрел на меня. — Что? — Ты уже проверял. — Когда? — Пять минут назад. Он задумался. — За пять минут многое могло измениться. Мама сразу поддержала: — Проверь ещё раз. Я закрыл глаза.
Часть 2.
В аэропорту мама почти не отпускала мою руку. Мне было девятнадцать. Я считал себя взрослым. По крайней мере, очень старался. Но рядом с ней снова чувствовал себя ребёнком. Она поправляла мне воротник. Спрашивала, не холодно ли. Напоминала про документы. Потом про еду. Потом снова про документы. Отец был непривычно молчалив. Он стоял рядом с чемоданом и время от времени смотрел на табло. Когда объявили посадку, мама замерла. Я увидел это сразу. До этого момента всё происходящее словно оставалось подготовкой. Чемодан можно собрать. Билет купить. Документы оформить. Но объявление посадки уже нельзя было отложить на завтра. Мама обняла меня первой. — Звони. — Конечно. — Не «конечно». Звони. — Буду. — Каждый день. Отец тихо сказал: — Ми Ён. — Что? — Он учиться едет, а не на войну. Она повернулась к нему. — А ты молчи. — Хорошо. Я засмеялся. А через секунду мама неожиданно прижалась ко мне сильнее. И я почувствовал, что она плачет. Улыбка исчезла сама. — Мам… — Всё хорошо. Она быстро вытерла глаза. И произнесла фразу, которую в тот момент я совсем не понял: — Просто возвращайся тем же человеком. Мне хотелось сказать, что, конечно, вернусь. Но отец вдруг посмотрел на неё. Потом на меня. И тихо сказал: — Нет. Мама удивилась. — Что нет? — Пусть возвращается другим. Он положил руку мне на плечо. — За этим и едет. Несколько секунд мы молчали. Потом отец обнял меня. Без шуток. Без советов. Просто обнял. Уже когда я собирался идти, он негромко произнёс: — Сон Хёк. Я повернулся. — Если станет тяжело, не молчи. — Хорошо. — Я серьёзно. Он посмотрел прямо мне в глаза. — Самостоятельность — это не когда ты всё делаешь один. Самостоятельность — это когда понимаешь, в какой момент тебе нужна помощь. Я кивнул, взял чемодан. Сделал несколько шагов. Обернулся. Мама махала мне рукой. Отец стоял рядом. И впервые в жизни я увидел его таким растерянным. Совсем ненадолго. Всего секунду. Потом он заметил, что я смотрю, выпрямился и улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. И пошёл дальше. Наверное, именно в тот момент моё детство закончилось.