— Женевская конвенция не позволяет так жестоко обращаться с военнопленными!

— Фройлян, — это словно как-то само всплыло в моей памяти, — на вас нет формы, это раз. И самое главное — какая конвенция позволяет убивать гражданских?

— Нам говорили что русские варвары, и в этом я только что убедилась!

— Фо’вяц! — и сильно пнул стволом калаша между лопаток. — Фо’вяц фройлян! — Но дама застыла, даже присев немного в позе, когда боишься с пирса прыгнуть в море. Поставив переводчик огня на одиночный, в хорошем темпе сделал тройку выстрелов.Резко запахло мочей.

— Геер официр, нихт шиссен! — О!!! это я и без переводчика прекрасно понял… И практически на правильном русском: — Я могу быть полезной!!!

— Да ну? А я фройлян думаю по другому! Зачем мне вонючая и глупая баба?

— Я много знаю!

— Ну что же, попробуем в последний раз… Как зовут, название части, где находится аэродром базирования?

После такого воспитательного процесса, фройлян потекла в тридцать три струи, не считая мелких брызг. Пронзительный, душераздирающий женский крик я воспринял спокойно, без паники в душе. Звали на помощь. Подсознание, отдельно от меня, как какое-то механическое устройство отмечало отдаленные крики, голоса людей с другой стороны эшелона, щебетание птиц в саду.

Не было сомнения в том, что кричат в вагоне, стоявшем точно за нашей спиной, метрах в тридцати от нас. Оставив пленную с сержантом и водилой, через полминуты мы уже взбирались в раскрытую дверь товарного вагона. Это был классический «телятник» переоборудованный под перевозку войск.

Прямоугольник дневного света из открытого проема скупо освещал пространство между нарами. Где-то там слева стонала невидимая женщина. Привыкнув к темноте, мы разглядели в углу вагона двоих: молодую женщину, очень бледную с искаженным от страдания лицом и пацана лет десяти-двенадцати. Она лежала в углу на обрывке некогда большого и богатого одеяла, укрытая цветным покрывалом. Мальчик вытирал ей испарину с лица, и смачивал ей губы влажной тряпочкой. С опаской я включил свой трофейный фонарик, в вагоне сразу немного посветлело. Из-за огромного живота тревожно и с надеждой смотрели на нас полные страдания и боли глаза молодой женщины. Стало понятно, что если мы не поторопимся, то даже и не знаю что может произойти. Надо было срочно ей помочь. Повернувшись к рядом стоящему солдату, спросил: — Ты роды когда-то принимал?

— Нет. Я сержанта позову, может он сможет?

— Давай, только мухой, понял⁈ — Ответом мне было, грохот сапог. Повернувшись к мальчику, приказал: — Давай, дуй за водой, — Видя, что он еще не очень соображает,зло добавил: — Колодец у садика в голове поезда.