А от пришедшего в руки счастья отказываться нельзя — покарает судьба, и покарает прежестоко.
Он посидел ещё с четверть часа, потом прошёлся вдоль бюветов, выпил стакан воды и вернулся в отель, собираясь этим же вечером оказаться в Праге.
Так оно и вышло.
— Нет, этот стол не годится. Я же сказал: эпохи Людовика Пятнадцатого, а это что?
— Это, конечно, не Людовик Пятнадцатый. Этот стол, с вашего позволения, из мастерской Марека Вобейды, что на улице Кржавы, — приданный в помощь ассистент студии «Баррандов», пан Кейш, выглядел совершенно спокойным. Хисталевский же кипел, словно забытый над костром чайник. Выкипит вода, а там и чайнику конец.
— И в чём сходство?
— Сходства никакого, вы правы, пан режиссёр. Но когда пан Чапек узнал, что Кемпелен заказывал стол для шахматного автомата, он тут же решил, что вам нужен именно такой стол.
— Такой?
— Да. Пан Вобейда клянется и божится, что этот стол — точная копия того, который его прапрадеду заказал Кемпелен.
— Ну да. Идентичный.
— Именно. Стол-то был самый обыкновенный, а Кемпелен к тому же заказал его без ящиков и перегородок, но дал указание укрепить парой брусьев. Один, можно сказать, каркас. Редкий заказ, потому и запомнился. Ну, и потом, когда узнали, что Кемпелен внутри стола смонтировал хитрую механику, стало ясно, почему заказ был таков — ящики и перегородки только бы мешали.
— Хитрую механику… — Хисталевский смотрел на пустое чрево стола. Уместиться внутри человек, пожалуй, и мог — особенно ребенок лет десяти. Даже и взрослый бы смог, если цирковой гимнаст из племени гуттаперчевых людей. Но играть в шахматы, да ещё хорошо играть, да при этом как-то управлять манекеном, чтобы тот двигал фигуры — поверить в это было трудно.
— Я её уже заказал, у часового мастера Плогоутека. Части огромного часового механизма, конечно, бутафорского. Лишь бы стол заполнить. Из картона. Так дешевле. Выкрасят краской под серебро, от настоящих не отличишь. Главное же — быстро, сегодня к вечеру и смонтируют.
— К вечеру — крайний срок, — Хисталевский обернулся к Арехину. Тот скромно стоял чуть позади режиссера, одетый в турецкий средневековый костюм, с приклеенными огромными усами, намазанный гримом для подобающей турку смуглости, с тюрбаном на голове. Арехин предпочел бы феску, но ему показали гравюру подлинного автомата, и пришлось смириться. Очки, опять же по настоянию Хисталевского, он заменил темными контактными линзами. Но хуже всего обстояло дело с губами — их немилосердно накрасили, будто не автомат он, а современный поэт Есенин.
— Но съёмку мы начнем прямо сейчас. Демонстрацию механизма снимем позже, потом смонтируем.