Печально. Он знал Надежду Константиновну как исключительно трезвомыслящую женщину, и уж если она просит чудесное снадобье, значит, ничего, кроме чуда, помочь не может. А поскольку чудес ожидать не приходится, то не поможет ничего. Ленин обречён. Собственно, об этом и письмо.

Но зачем она пишет ему, человеку, далёкому от иерархии вождей, не являющемуся ни видным, ни выдающимся деятелем партии, более того, вообще беспартийному?

Пишет шифром, но шифром простым, который прочитать может любой шифровальщик без особого труда?

Хотя… То, что Ленин тяжело болен, общеизвестно. Немецкие врачи налево и направо об этом не трубят, зачем? Один лишь факт, что лучших специалистов Германии приглашают для консультации и лечения российского правителя, красноречив донельзя. Да и советские газеты полны трогательных писем рабочих, крестьян, солдат и матросов с пожеланиями вождю скорейшего выздоровления, что тоже говорит о серьёзности положения.

Но что Европе до Ленина? Ленин, Троцкий, Дзержинский или даже Брешко-Брешковская — Европе едино. Особенно, если отсутствует общая граница. Вот как у Чехословакии. Россия во мгле, пишут газеты, и только раки пучеглазые по земле во мраке лазают, да в овраге за горою волки бешеные воют.

А здесь тепло и светло, гейзер, целебная вода в галереях. Можно пить, можно брать ванны. Если станет скучно, добрый доктор пропишет бехеровку. Если совсем скучно, можно почитать местную газету, где подробно излагаются перипетии шахматного турнира, на который съехались известнейшие гроссмейстеры Старого Света, что делало Карлсбад пусть временной, но безусловной столицей шахмат. А уж присутствовать на турнире, воочию увидеть знаменитых гроссмейстеров — долг каждого уважающего себя европейца. Принять сто граммов бехеровки и — на турнир. В буфете принять ещё пятьдесят граммов — и обратно.

Правда, турнир кончился позавчера, для Карлсбада это срок немалый. Почти все участники разъехались, он же остался, решив отдохнуть.

— Я не очень помешаю вашей шахматной мысли, если присяду рядом?

— Буду только рад, — сказал Арехин, символически двигаясь по скамейке, и без того достаточно широкой.

С Аверченко он был знаком шапочно, встречались в марте семнадцатого, когда будущее казалось светлым, искристым, как хорошее шампанское. С той поры немало времени прошло, и если бы просто прошло, а то ведь по ходу и давило.

— Я недавно ваш рассказ читал. Про сапоги и улиточек, — сказал Арехин, умолчав, разумеется, что с Анной-Мари они в оценке рассказа не сошлись.

— Да?

— Мне кажется, что сапоги — это не обязательно матросы, солдаты и прочие революционные силы.