Торричелли наконец поднял глаза. Взгляд медленно, с тяжестью векового камня, скользнул по лицам: Риццо. Морено. Эспозито. Бьянки. Конти. Романо. Феррари. И все они знали: баланс трещит.
— Он думает, что мстит времени, — произнёс Торричелли. Голос его был низким, ровным, без эмоций. Но каждое слово ложилось на стол тяжелее свинца. — Он не понимает, что время уже выбрало сторону.
Франческо Романо, чей голос всегда был последним и решающим, до сих пор молчал. Он сидел в тени, и свет лампы выхватывал лишь его руки, сложенные на столе. Сейчас он медленно разжал пальцы.
— Если мы позволим ему продолжать, — сказал он, и голос его был ровным, как лезвие, — мы признаем, что старые обиды сильнее нового мира. А это значит, что мы сами стали призраками.
Тишина снова накрыла комнату. Но теперь она была другой. Не ожиданием. Решением.
Торричелли взял стакан. Янтарная жидкость качнулась, ловя свет. Он не стал пить. Просто подержал его в руке, чувствуя холод стекла, и поставил обратно. Звук был коротким. Как приговор.
— Пусть играет, — сказал он. — Пока его удары бьют в пустоту, он безопасен. Патриарх справится сам. Система должна очиститься через него, а не через нас.
Он замолчал, и в этой паузе повисло невысказанное предупреждение.
— Но если он переступит порог дозволенного... Если он коснётся крови, которая не является частью этой игры... — Торричелли посмотрел на пустое кресло по правую руку от себя. Кресло, которое стояло пустым тридцать пять лет. — ...мы не будем ждать возвращения Патриарха. Мы вырвем эту страницу сами.
Его голос не повысился. Он стал тише.
Он поднялся. Кресло не скрипнуло. Даже мебель в этом доме знала своё место.
— Он вернётся, когда придёт время. А до тех пор... мы держим дверь открытой. И нож — заточенным.
Один за другим доны начали подниматься. Никаких прощаний. Никаких рукопожатий. Только тихий шелест дорогой ткани, стук закрываемых дверей, звук удаляющихся шагов по мраморному полу коридора. Они уходили не как участники заговора, а как хирурги, которые только что согласовали план операции. Пациент ещё жив. Но скальпель уже блестит.
Торричелли остался один.
Он подошёл к окну. За тяжёлыми портьерами была ночь Сицилии — тёплая, влажная, пахнущая морской солью и старыми камнями. Где-то далеко внизу мерцали огни Палермо, живые, суетливые, не знающие, что их судьба только что была решена в этой комнате.
Он смотрел на эти огни и думал о человеке, который сейчас, возможно, сидит в кабинете из тёмного дерева в Виера-Морре, пьёт виски и ждёт. Ждёт не власти. Ждёт момента, когда власть сама придёт к нему на поклон.