Кнуд вернулся на пятый день, и единственный взгляд на соседа отбил у Эрика охоту громко радоваться его возвращению.

— Кто? — только и спросил он.

— Рагна… — выдохнул Кнуд, пряча лицо в ладонях.

— Значит, пирог ей не понадобится, — сказал Эрик. Сел рядом.

Всего лишь знакомое лицо из прошлого. Но отчего же так трудно дышать?

— Пусть Творец примет ее душу.

— Ты знал ее дольше. Какая она была?

— Мы не ладили. Но имеет ли это сейчас значение?

— Да. Никакого. — Кнуд съежился, обхватив руками плечи.

Эрик снял с пояса прикупленную по случаю плоскую флягу:

— Держи.

Кнуд благодарно кивнул, зубы дробью застучали о горлышко.

— Не могу забыть. Творец милосердный, как она кричала! — Он вцепился руками в волосы, закачался туда-сюда, точно неваляшка. — Как эти твари прорвали барьер, как⁈ Они же горели… Мышь сиганула под ногами, я отвлекся, а потом поднял голову… Будто дюжина хлыстов выросла, и все в нас. Ульвар и Гейр перехватили часть… Рагна срубила одно, а второе…

Эрик приобнял его за плечи:

— Плачь.

— Не могу… — Кнуд судорожно втянул воздух. — И спать не могу. Закрою глаза и… Ее перервало пополам. Разъело…

Эрик зажмурился и пожалел, что не может заткнуть уши. На воображение он не жаловался никогда. Он не хотел этого слышать. Просто не хотел. Не должно такого случаться с живыми. Не должно.

— Ульвар и Гейр отвлечься не могли, всех бы… Он заорал: «Жги!» И я… сжег. Вместе с ней. — Кнуд вывернулся из его рук, снова закачался, вцепившись в волосы. — Как она кричала…

Громыхнул гонг. Кнуд поднял голову, на бледном лице лихорадочно блестели обведенные темными кругами глаза.

— Иди, обед же. Что ты тут… Я не могу. Жареное мясо пахнет совсем как…

— Подождет обед, — сказал Эрик. — Куда тебя одного такого оставлять?

— Да что со мной сделается? Я-то живой… А она — нет.

— Как и многие до нее. И многие после. Как когда-нибудь и ты, и я.

— Вот спасибо, утешил. Ульвар хоть про волю Творца плел.

— Воля Творца ведома лишь Ему самому, — пожал плечами Эрик. — Но… тебя действительно утешит, если я начну вспоминать про жизнь вечную и про то, что надо бы не скорбеть, а радоваться?

Кнуд расхохотался — горько и страшно. Эрик тоже отхлебнул из фляги, передал обратно. Тот глотнул как воду, не поморщившись.

— Кстати, это тоже не помогает. — Он поболтал флягой, слушая, как булькает содержимое. — Не хмелею. Ульвар два дня отпаивал…

— А потом?

— А потом выпивка кончилась.

Эрик совершенно неуместно хихикнул, сам не понимая с чего. Торопливо сказал:

— Извини, я…

Кнуд растерянно посмотрел на него. Улыбнулся. И наконец зарыдал.

— Мне так страшно… — Он завалился набок, съежился, прижимая колени к груди. — Ты не представляешь, как мне страшно… Я не хочу умирать… так…