Событие тридцать первое
Пятый год сын кузнеца искал себе невесту старым добрым способом: выходил на площадь, раскручивал над головой самый большой молот и метал куда глаза глядят.
Этих персонажей Коська запомнил. А как таких забудешь? Вместе намедни гужевали на пиру у князя Остея. Теперь вот они, мимо прошествовали. Отец с сыном ходили по рынку с видом эстета — модельера уровня Карла Лагерфельда, прохаживающегося по китайской барахолке времён перестройки. Носы кривили. Руками махали пренебрежительно на всякие выкрики — предложения.
Коська напрягся, в голове своей неугомонной прикидывая, а время ли. Или лучше к ним в кузню подойти для разговора. Но нет, раз судьба свела их здесь, то здесь и нужно вопрос решать. Кто он такой у судьбы вставать на дороге. Он на дороге у этих двоих встанет.
— Зван, Горыня, — Коська обошёл по дуге кузнеца с сыном и вышел им навстречу.
Сын, он же богатырь, сгибавший ломик у князя на пирушке, широко улыбнулся, расправил свои хапалки во всю их широченную ширь и сграбастал не успевшего отпрянуть Касьяна в медвежье объятия. Хотя… почему медвежьи. Мишка жидко обсерется от такого объятия. Правда, мишки они всегда жидко, но не суть.
Мелкие курячие косточки парня затрещали, потом сломались, потом превратились в жижу, и он стёк кровавой лепёшкой к ногам богатыря.
Вот пастух — подпасок. Мастер — подмастерье. Дьяк — поддьячий. Рабочий — подручный. А как помощник кузнеца называется — подкузний.
Подкузний Горыня не довёл до того, до лепёшки кровавой, не слабо так обнял, приподнял, покружил в воздухе и живым поставил на мать — сыру землю.
— Батя — это же тот лекарь, что купца полочанина валял. Знатно валял. А с монетами-то чего творил. Уважуха! — последнее послышалось. — Уважил, погоготали всласть.
— Касьяном кличут? — свёл брови косматые кузнец. Он на Будулая и не походил совсем. Не рыжий, но близкий к тому цвет волос и зелёные чуть мутноватые глаза. А брови… и Брежнев от зависти ещё раз помрёт.
— Касьяном.
— Виру тратишь? — гоготнул Зван так, что половина рынка обернулась.
— Ну, да, — прыснул и Коська, не так-то немного обидно. С дядьки теперь и ломанного гроша не получить, ну, хотя… сильно и не надо, но всё одно — обидно.
— Увёртка эта твоя в конце знатная. Вот бы так научиться самому, — глянул на отца Горыня.
— Баловство, — батя не одобрил, и надежда на лице богатыря сменилась безразличием. Ну, в самом деле, нафиг ему это умение — баловство.
— Зван, а мне тот пруток железный не продадите, только мне круглый надо. И ещё крепление, чтобы его надёжно к торцам двух брёвен прибить. Как перекладину.