Не съев и половину я просто лежала без движения, тяжело дыша с непривычно набитым животом. Тело после холода и голода расслабилось, растеклось по мягкой постели. И вставать не было ни малейших сил. Когда еда немного переварилась, я доела оставшееся блюдо.
Едва за окном начало смеркаться, в дверь тихонько постучали, и вошла служанка. На этот раз она принесла небольшой вечерний перекус. На столе осталась глубокая глиняная чашка с дымящимся горячим чаем, свежий мягкий хлеб, масла и щедрый ломоть плотного сыра с резким солоноватым запахом.
Служанка молча кивнула и тут же вышла, заперев дверь.
Есть снова вроде бы не хотелось, но желудок от тепла и уюта мягко напомнил о себе. Я поднялась, подошла к столу и, отломив кусок мягкого хлеба, густо намазала его маслом и сыром, запивая густым, обжигающим чаем.
Ближе к вечеру вошли две молчаливые служанки, принесли с собой бадью с горячей водой, а Ровена несла пахучие масла и стопку тонких, струящихся тканей.
Меня быстро, аккуратно ополоснули. Кожу растёрли мягким полотенцем, а затем щедро смазали душистым маслом, от которого тело мгновенно расслабилось, согревшись изнутри. Влажные волосы расчесали костяным гребнем, оставив их распущенными тяжёлой волной падать на спину. На меня надели лёгкие, невесомые одежды, сквозь которые едва угадывались очертания фигуры.
И сказав следовать за ними, повели по слабо освещённому коридору.
Тяжёлая резная дверь в покои барона приоткрылась со скрипом. Они завели меня внутрь, и бесшумно выскользнули за порог и тут же затворили створки за моей спиной.
На кресле у камина сидел старый барон
Барон сидел в глубоком кресле у камина, опершись обеими руками на тяжёлую резную трость. Его брезгливый взгляд медленно скользнул по мне снизу вверх.
Я медленно подошла и присела в поклоне.
— Немного лучше… — сухо произнёс он, разглядывая меня с ног до головы. — Как тебя звать?
— Хелен, — тихо ответила я, не поднимая глаз.
Сколько тебе лет?
21 милорд? - тихо ответила я.
Он налил мне вина - Бери!
Я медленно подошла, взяла тяжелый хрустальный кубок. И села на самый край кресла. Сделав несколько глотков, чувствуя как голова слегка закружилась, а по телу медленно разлилось приятное тепло.
Барон молча смотрел на меня. Его взгляд прожигал насквозь. Он хмурился, но в глубине его глаз я видела не злость, а какую-то липкую, брезгливую жалость. Словно я была не человеком, а заморенным уличным животным, которое по ошибке впустили в богатые господские покои. Его брови изогнулись в ломаной линии, и он поспешно отвёл глаза — будто вид моих острых локтей и выпирающих ключиц причинял ему физический дискомфорт. Мне захотелось поглубже вжаться в кресло, чтобы хоть как-то скрыть свою унизительную худобу.