Но за стеной послышался шорох.
Он встал, подошел к тазу и крикнул:
— Полей воды!
Сердце ёкнуло. Взяв тяжелый глиняный кувшин с колодезной водой, я подошла к тазу. Кевин стоял закатав рукава рубахи. Стараясь не поднимать глаз, я тонкой струйкой лила ледяную воду на его широкие, огрубевшие от тяжелой работы ладони, пока он шумно фыркал, умывая лицо.
Насухо вытершись грубым обрывком холста, он направился к столу.
Молчаливой тенью я кружила рядом, подавая миску с похлебкой и ложку и налила отвар.
Позавтракав, Кевин смерил меня тяжелым взглядом.
Я потянулась к столу, чтобы забрать пустую посуду, но он резко подался вперед и шлепнул меня по бедру. Я вздрогнула, едва не выронив деревянную миску, а он лишь ухмыльнулся, грубо вытирая рот рукавом.
— Чего застыла, как неживая? — бросил он, развалившись на лавке. — Налей еще отвара.
Зачерпнув из кастрюли горячий отвар из трав в глиняную кружку. Аромат трав поплыл по комнате, на мгновение заглушив сырость и запах гари.
Я поставила кружку перед ним и, пока он пил, шумно прихлебывая, не теряя времени я снова взяла из угла старую метлу, принялась мести комнату.
Жесткие прутья с глухим шелестом скребли по потрескавшейся глине пола, с трудом выбивая из щелей скопившийся за вчерашний вечер сор.
За спиной послышались тяжелые шаги. Кевин шел неторопливо, и с каждым его шагом моё сердце билось всё сильнее, отдаваясь тупым стуком в висках.
Всё внутри сжалось от страха. Тело до сих пор ныло от каждого движения, напоминая о прошедшей ночи.
Только бы он не полез ко мне, только не сейчас.
Вчера он говорил, что целый месяц провел без женщины, и когда приезжал он набрасывался на меня, наверстывая упущенное.
На коже еще жило жжение от его грубой, хватки, и от одной мысли, что это может повториться, дыхание перехватило.
Шаги становились всё ближе.
Не выдержав, я обернулась.
Его грубые руки схватили меня за талию и притянули к себе.
Я замерла. Он выхватил у меня метлу и отбросил её в сторону.
— Опять трудишься? — усмехнулся он.
Сердце ухнуло вниз.
Его ладони скользили по спине.
— Нет… — прошептала я, пытаясь отстраниться. — Не сейчас, Кевин. Мне нужно закончить уборку.
Над ухом послышалось его тяжелое дыхание.
— Раздевайся.
— Мне правда нужно закончить уборку… — начала я, снова пытаясь отстраниться.
— Ты хочешь, чтобы я снова сказал матери, что ты мне грубила? Или, что что-нибудь разбила?
Я вздрогнула.
Стоило мне хоть раз дать Кевину отпор, как он тут же бежал к своей матери и оговаривал меня. Она верила ему слепо, не слушая никаких оправданий. И набрасывалась на меня с кулаками.