Я до сих пор помнила эту боль и тупое, удушающее бессилие, когда пыталась доказать, что ни в чем не виновата.
Больше я не сопротивлялась. Я ненавидела себя за это, но страх сковывал меня по рукам и ногам, я вздохнула, и кусая губы начала снимать с себя платье.
— Так-то лучше, — тихо, с мерзким торжеством бросил он.
Стараясь не смотреть на его криво сросшийся нос и глубоко посаженные глаза, я хотела поскорее пережить это и вернуться к работе.
Он разделся донага и растянулся на кровати.
Меня отвели в отведенные покои — светлые, с высоким потолком и тяжёлыми бархатными портьерами.
Вскоре, служанки поставили на резной стол ужин, из замковой кухни:
запечённая фазанья грудка с пряными травами, нежное рагу из кролика, пышный белый хлеб и густой сливочный соус с миндалём.
После постоянного голода эта еда казалась невероятным блаженством. Пальцы задрожали, когда я потянулась к еде, это казалось нереальным, почти опасным сном.
Я начала жадно и быстро есть.
Вскоре бесшумно вошли служанки. И принесли огромную медную ванну. Наполнили её, и в воду добавили благовонные масла и сушёные лепестки роз.
Меня аккуратно погрузили в благоухающее тепло. Мягко растирали истощённое тело душистым мылом, смывая с кожи грязь и усталость. Постоянно подливая горячую воду из кувшинов.
А затем бережно расчёсывали мои спутанные волосы, высушивая их у очага. Тепло, сытость и ласковые касания подействовали мгновенно. Скинув тяжесть прошлых дней, я опустилась на мягкую перину.
Утопая в чистых перинах, я мгновенно провалилась в глубокий, безмятежный сон.
Утром служанки принесли теплую воду в кувшинах, помогли мне умыться и расчесали волосы.
Вскоре в двери постучали — в покои опустив голову вошла молодая служанка. Она низко поклонилась, опустив глаза, и тихо произнесла:
— Меня зовут Ровена. Меня прислали прислуживать вам, миледи. Если что-то понадобится — зовите, я буду стоять за дверью. Ещё раз поклонившись, она бесшумно выскользнула из комнаты.
Утренние часы текли в непривычном, покое. Никто не торопил, не кричал и ничего не требовал. Я просто отдыхала, привыкая к мягкости кресел у пылающего камина.
К обеду дверь снова отворилась, и слуги внесли подносы с едой. Покои наполнились ароматом блюд, на столе остался стоять массивный серебряный поднос, от которого поднимался густой, сбивающий с толку пар.
Я замерла посреди комнаты, не смея сделать и шага. От запаха кружилась голова — в доме мачехи мне редко перепадало что-то лучше жидкой похлёбки и ломтя хлеба. А здесь...Здесь пахло так, что во рту моментально пересохло, а живот скрутило от голодного спазма.Быстро подойдя к столу, я опустилась на стул и заглянула под тяжёлую крышку. На блюде лежал щедро политый тёмной подливкой кусок мяса, от которого шёл пьянящий аромат пряностей и чего-то хвойного, резкого, похожего на можжевельник. Рядом темнела корочка запечённой птицы, глубокая миска с золотистым наваристым бульоном, ломти белоснежного хлеба и плотный кругляш сыра с маслянистым срезом. А рядом, на отдельном блюдечке, горкой лежали засахаренные фрукты и орехи. Я взглянула на них, и в груди больно кольнуло: я так давно не ела ничего подобного — даже при жизни отца, в лучшие времена, такое лакомство появлялось на столе лишь по большим праздникам.