Выхожу из машины в облике сутулого старика — сгорбленная спина, уставшие глаза, глубокие морщины. Глаза патрульных скользят по мне равнодушно: ну, что возьмёшь со сморщенного старикашки? Хе. Хома-легионер, красавчик, постарался, как всегда.

Меня встречает невысокий лысый дворянин в дорогом костюме. Вассал. Не сам князь Великопермский, а всего лишь его прислужник. Сам «княже» говорит не хочет? А зря, зря. Ведёт меня по коридорам, сверкающим полированной плиткой и позолоченными рамами картин, к кабинету с массивной дверью. Открывает, небрежно машет рукой.

Кабинет вассала — что твой дворец: мебель из красного дерева, плотные шторы, запах дорогого табака. Даже уборная своя за дверью. Сам он — рыхлый, жирный, с самодовольной усмешкой на лице — усаживается за стол, едва не проломив его своими складками.

— Ты кто такой, старый пердун? — лениво бросает он, презрительно оглядывая меня с головы до ног.

— Фома Фомичев, — хриплю я, легко поклонившись. — Переговорщик от Вещих-Филиновых.

— Филинов не уважает князя, — усмешка на его лице становится шире. — Думает, может присылать всякий сброд. Ты что, правда считаешь, что чего-то стоишь?

— О да, — отвечаю я, сложив руки за спиной. — Я доверенное лицо, даже больше: подметаю двор у Филиновых.

— Р-р-р, дворника⁈ — у него глаза на лоб лезут. — Он прислал чёртового дворника⁈

— Это очень важная работа, — вздыхаю я, всем видом показывая смирение. — А еще иногда я заменяю садовника.

— Да пошёл ты, старый хрыч! — орёт он, подскакивая. Брюхо его трясётся, как желе, и в ту же секунду его кулак обрушивается мне в живот. Я согнусь, изображая страдание, хватаюсь за бока, корчась и застонав:

— Пожалуйста… я всего лишь…я же не виноват, что мне барин велел прийти…

Он насмешливо достаёт из кармана пистолет, направляя ствол прямо мне в лоб.

— Отправим твою голову Филинову, — усмехается вассал, поигрывая пистолетом. — А потом займёмся его вассалами — Соколовыми, Енеревыми, и всеми остальными. Дойдет очередь и до твоего щенка-господина. Понял, ничтожество⁈ Князь не прощает обид!

Он замахивается стволом, но вдруг замечает у себя в брюхе пси-ножик.

— Что за…

Я сосредотачиваюсь, посылая импульс, разрушая щиты, и вижу, как его лицо медленно меняется. Ужас, боль — и затем спокойствие, полное, глубокое подчинение.

— А теперь слушай, дружок, — произношу, выпрямившись и сбросив личину. — Иди и утопись в своем премиальном сортире. Медленно. И без криков.

Он, как кукла, кивает и, тяжело дыша, ковыляет к дверям уборной. Поглядим, хватит ли его, чтобы выполнить приказ. Люди инстинктивно держатся за жизнь, и сломать это сопротивление бывает нелегко. Но… вот он наклоняется, скрипит коленями, засовывает голову в унитаз и начинает погружаться, будто это самое естественное занятие в мире. Вода булькает, пузыри поднимаются на поверхности. Да уж, попался хороший исполнитель.