— Лосось в лимонном маринаде, обжаренный до идеальной хрустящей корочки. Со шпинатным муссом на сливках. — Он говорил это так, будто читал со сцены меню мишленовского ресторана. — Рядом — запечённые томаты черри с бальзамиком, картофель-конфи и пару капель лимонного масла. Минимум, но вкус — обещаю, запомнится.

Он достал из ведра со льдом бутылку белого. Я услышала тонкий щелчок пробки и как будто чувствовала, как стекают холодные капли по стеклу.

— Белое. С фруктовыми нотками — ананас, персик, немного муската. Не крепкое. Но если ты не хочешь…

— Нет, хочу, — сказала я быстрее, чем поняла, что отвечаю. — Хотя... Может, стоило спросить, не добавил ли ты в него что-нибудь подозрительное?

Он усмехнулся, разливая по бокалам:

— Обещаю, что там только приятный вкус.

Взяла бокал. Стекло было холодным. Пахло как теплый летний вечер, но внутри всё было напряжено, будто перед бурей. Мы подняли бокалы. Он посмотрел мне в глаза.

— За… начало? — предположил он.

Я не ответила. Только сделала глоток.

Мы ели в молчании, в котором было слишком много недосказанных слов. Вино обжигало губы фруктовой терпкостью, лосось таял во рту, но я почти не чувствовала вкуса. Я всё ждала — заговорит он или нет.

Алексей прервал это молчание первым.

— Ты тогда испортила мне все планы.

Я чуть повернула голову. Он не смотрел на меня — медленно водил вилкой по краю тарелки, как будто искал нужные слова.

— Хотел всё обсудить. Всё разложить по полочкам. Хотел объяснить, наконец-то признаться… А ты просто взяла и исчезла.

Я хмыкнула. Не язвительно, просто горько.

— Любой другой человек сделал бы это ещё раньше. И заявление бы в трудовую инспекцию кинул, и в суд, может, пошёл.

Он поднял на меня глаза, и уголки губ чуть дрогнули в неуловимой усмешке:

— А ты не сделала.

— Не сделала, — подтвердила я. — Потому что… — я сглотнула, а голос всё равно прозвучал чуть дрожащим, — потому что у меня, чёрт побери, были к тебе чувства.

Он замер. Как будто это слово — «чувства» — было для него ударом. Не физическим, но чем-то даже более ощутимым.

— И они испортили мне жизнь, — добавила я уже почти шёпотом. — Я не могла нормально работать. Не могла выкинуть тебя из головы. Я злилась. На себя, на тебя. Я ненавидела, что мне не всё равно. Что ты стал важен.

Он медленно положил вилку, сцепил руки на столе, пальцы побелели от напряжения. Потом тихо, ровно, но с хрипотцой, от которой у меня по спине прошёл холодок, произнёс:

— А я в тот день… хотел тебе признаться.

Я замерла.

— Хотел сказать, что не могу больше притворяться. Что все эти недели, все эти игры — это был только способ держать тебя ближе, хоть как-то.