Город встретил меня разноцветьем. Всё здесь: дома, фонарные столбы, мостовые, деревья и даже лошади, было буквально испещрено колдовскими знаками всех цветов и размеров. Между ними в воздухе тянулись мириады тонких нитей.
Каким-то фантастическим образом, буйство красок не мешало мне смотреть на мир. Я видел магию словно бы другим зрением. Более того, мне оказалось совсем нетрудно отключиться от него и практически не обращать внимания на светящиеся символы повсюду.
Тащить рюкзак через горку мне совсем не улыбалось, и я двинулся к боярскому гнезду Мышкиных. Оно было менее монументальным, чем крепость, но всё же занимало целый кварта́л. На улицу выходили фасады зданий в неповторимом Выборгском стиле северного модерна. Тяжёлые линии, примитивистские гранитные барельефы на стенах, стрельчатые окна. Всё, как мы любим!
Меня уже ждали. Зайдя в подворотню, я увидел высокого, крепкого мужчину, одетого в серую форму. Сто́ит сказать, что, несмотря на значительно более узкие плечи, незнакомец явно приходился родственником Захару Харитоновичу. Выправка мужчины в сером была идеальна, а весь вид говорил о привычке к воинской службе.
— Сергей Харитонович — представился он, — ратма́н, — мужчина протянул мне руку. Я пожал её.
Рядом с ним стояла девушка в лёгком летнем платье, показавшаяся мне по-своему красивой: светло-русые волосы, правильные черты лица и пронзительный взгляд умных голубых глаз.
Девушка сделала книксен. Мужчина, указав на неё, сказал:
— Адель — наша гордость. Прошу любить и жаловать.
Та-ак, начало́сь…
— Репей — проскрипел я, — душегуб. Можно не любить, да и жаловать тоже незачем.
Девушка нервно хихикнула.
— Мне Захар Харитонович, место обещал, где вещи положить можно, а то тяжело очень.
— А, конечно, — сказал Сергей Харитонович. Он провёл меня через арку в большой сад. После пустошей это место составляло совершенно чудовищный контраст. Честно говоря, я чувствовал себя здесь чужим. Яркость поздних цветов, аккуратность дорожек, разбросанные то там, то тут скамейки и качели.
Всё это было нереальным, ненастоящим. За каждым кустом или скамейкой мне чудился враг. Здесь на меня отовсюду могли напасть. Я замер, вцепившись в рукоять и цевьё автомата.
Мои провожатые ушли немного вперёд, но я не мог даже двинуться. Адель повернулась и, сделав несколько шагов ко мне, спросила:
— Ты чего?
Я стоял, обливаясь потом, несмотря на утреннюю прохладу. Это место было для меня не просто чужим — враждебным. Не меньше минуты у меня ушло на то, чтобы отмереть. Тут мне в голову пришла мысль.
— Всё это… — проскрипел я, — чужое. Я помню только тюрьму и пустоши. Остальное — просто бессвязные образы. Здесь всё странное.