Более того, я узнал, что большинство бесчинств Лины принадлежали той же опере. Просто тупое эльфийское чувство юмора. Она оказалась искренне напугана тем, что мне они не понравились. Ей, как ни странно, это было реально неприятно.
В порядке троллинга третьего дня ей поменяли цифру в отчётности и дотошная эльфийка пару суток без отдыха искала пропажу, пока ей не сказали о приколе.
И что же вы думаете? Она залилась самым весёлым смехом и, не прекращая хохотать, завалилась к нам с Эви. Та, услышав её рассказ, тоже веселилась от души.
Вообще, замок стремительно преображался. Над воротами весьма искусно вырезали надпись на трёх языках. По-русски там было написано «Чертополошье». На других что-то типа того.
Эльфы устроили конкурс названий. Все они, так или иначе, касались моего имени. Предлагали, к примеру, «чертополоховку», «подколючье», «шиповье» и, конечно же, наиболее понравившиеся всем «репьищи». Последний вариант — с возмущением забраковал я, как перекликающийся с названием деревни под Лугой.
Ну, хорошо, хорошо, он, и правда, был лучшим! Но нетрудно догадаться во, чтобы переделали его уже к концу дня.
Во дворе замка установили вылепленный из глины чертополох, в котором невероятным образом угадывались мои черты. Единственным, кого не доставали, был иеромонах Теофил.
К слуге Ауле́ или Живому Огню все относились предельно серьёзно. Тот уже успел организовать катехизацию и планировал после неё крестить эльфов. Самое интересное, что те не имели ничего против. Более того, они уже полным ходом обустраивали домовую церковь.
Он, кстати, очень серьёзно отнёсся к словам Мурки и не успокоился, до того как Эви не сказала ему: «Мы пока что просто соседи», при этом акцент был сделан на первых словах.
Вообще, жизнь в замке налаживалась, ремонт основного здания практически закончили и теперь занимались стенами. Но это ещё не всё — у эльфов имелось нечто вроде радиостанции.
Как и полагается, работала ей миловидная эльфийка. Когда её привели, из одежды на ней были только два куска бересты, зато за спиной висел самодельный струнный инструмент. На следующий же день после прибытия, она забралась на крышу основного здания, устроила там себе нечто вроде шатра и принялась петь.
Не зная новостей, Эльвинь, так звали радиостанцию, исполняла нестареющую эльфийскую классику, но уже работала над «Песнью о плотоядном репье» и «Песнью о безумном глиняном воине». Это, если что, о Прохоре Фёдоровиче, он уже шёл на поправку, но на службу из Александро-Невской лавры его пока не отпускали.
Ещё в работе были «Песнь о Чертополошье», «Песнь о безлюдных пустошах», «Песнь о граде Выборге». Для последних двух, помимо моих воспоминаний, Эльвинь просила принести исторические книги, а лучше допустить её в архивы, чтобы она могла неспешно собрать материал.