Кайра долго смотрела на меня. Потом убрала пузырёк, закрыла шкаф и села напротив.
— Двадцать семь.
Ни похвалы, ни удивления, одна цифра. Гордиться было особо нечем: двадцать семь из тридцати для человека, который двести лет лечил людей, результат так себе. Но в груди всё равно потеплело. Так, наверное, чувствует себя старый мастер, когда берёт в руки чужой инструмент, а тот ложится в ладонь, будто всегда там лежал.
— Шкаф твой, — сказала Кайра. — Под моим присмотром. Ты выдаёшь, я подписываю, ты записываешь в журнал. Ошибёшься хоть раз, вернёшься к суднам.
— Не ошибусь.
— Все так говорят, но в тебе я почти уверена.
Она выдвинула ящик, достала бланк и положила на стол, но за ручку браться не спешила.
Я знал этот бланк. Справка о годности к нагрузкам. Без неё меня не пустили бы ни в тренировочный зал, ни на выезд за стены, ни туда, куда собирался отвезти меня Вейл. Кайра это тоже знала. И знала, кто ждёт эту справку.
— Кость держит, — сказала она наконец, глядя на бланк. — Шов схватился. Мышцы в норме, с учётом того, что ты с ними делаешь. — Она взяла ручку. — Если я тебе сейчас не подпишу, я совру. А врать в этом документе я не стану ни ради тебя, ни против тебя.
Подпись легла быстро, с нажимом на последней букве. Номер лицензии, дата. Кайра развернула бланк ко мне, но ладонь с него не убрала.
— Я подписываю, что твоя кость выдержит нагрузку, Доу. Ничего больше. За всё остальное, что в тебе есть, я не отвечаю.
— Я понимаю, старшая.
— Нет. — Она убрала руку. — Пока не понимаешь, что с тобой будет творить ректор.
* * *
Машина ждала у служебных ворот в пять утра. Длинная, тёмная, без гербов, с номером, который никто не запомнил бы и с третьего раза. Мотор работал так тихо, что я сначала решил, будто он заглушен.
Вейл сидел сзади. Вместо пиджака на нём была тёмная полевая куртка, на руках перчатки без пальцев, на поясе фляга. Меч в боевой подвеске лежал рядом на сиденье, как лежит у ног хозяина старая собака. Ректор кивнул мне на место напротив.
За рулём сидел ещё один человек. Сначала я увидел затылок, коротко стриженный, рыжеватый, с широким белым шрамом, который уходил за ухо. Потом руки на руле, сухие и жилистые, все в мелких белых отметинах, похожих на веснушки. Я пригляделся и понял, что это следы укусов, старых и свежих, десятки, а может, и сотни.
— Это Крейн, — сказал Вейл, когда машина тронулась. — Тобиас Крейн. Вы знакомы, хотя ни разу не виделись.
Водитель глянул на меня в зеркало заднего вида. Глаза у него были светлые, водянистые и совершенно спокойные. Так пастух смотрит на отару, отмечая, кто хромает, кто отстаёт, а кто кусается.