лет пятьдесят; пальцы его, покрытые чернильными пятнами и потемневшие от табака, неспешно перебирали бумаги, а на самом краю столешницы дымилась сигарета в переполненной пепельнице, наполняя кабинет едким запахом, к которому, похоже, давно привыкли и старые стены, и дряхлая мебель. Рубашка его была поношенной, пиджак небрежно брошен на спинку стула, выдавая холостяцкую безалаберность человека, живущего исключительно одной работой, но под этой внешней небрежностью явственно угадывалось что-то ещё — резкие черты лица и пронзительный взгляд, который, несмотря на всю усталость, сохранял опасную, цепкую остроту. Он не спешил поднимать голову, методично перелистывая папки, и только когда Света сделала шаг вперёд, коротко кивнул, указывая на табурет напротив. Одно его слово — и она снова окажется за решёткой; Света покорно опустила голову, подошла ближе и уже хотела присесть, когда он строго и хлёстко прикрикнул: — Куда садишься? Я разве разрешал? Могу повторить… — его голос в один миг стал опасным, металлическим, как сухой звук защёлкивающегося замка. Света моментально замерла на месте: этот страшный тон она слишком хорошо знала по зоне — тон человека, у которого власть существует без объяснений и без малейшего права на возражение. Она растерянно подняла на него глаза, но в его взоре, кроме вековой усталости, читалось ещё что-то — быть может, разочарование или даже скрытая жалость под маской начальственной строгости, и от этой смеси на душе стало только тяжелее, так что было совершенно непонятно, куда теперь можно опереться и чего вообще ждать от него в следующую секунду. — Что… повторить? — едва слышно прошептала она, и её хрипловатый голос предательски дрогнул. — Срок, Лебедева! Хочешь, чтобы тебе его повторили?! — он швырнул её дело на стол, и папка с грохотом распахнулась, рассыпав несколько листов; бумаги веером разлетелись по гладкой поверхности, и Света невольно подумала о том, как легко разрушить порядок и как трудно его потом восстановить. — Но за что?.. — в её голосе прорезалась уже не только растерянность, а обида, почти ярость, которую она едва успела придержать. — За всё «хорошее», — капитан язвительно ухмыльнулся, и в его улыбке не было ничего человеческого. — А где ты была вчера? Почему не отметилась? — Я просто… — «Просто» — это когда в тюрьме сидят, а у тебя тут «сложно»? — он наклонился ближе, и его дыхание пахло мятной жвачкой и злостью. — Ты вообще понимаешь, что сорвала УДО? Света только послушно кивнула, отчаянно стараясь держать спину ровно: