Дана, а, точнее, Данька, была одета в серые от грязи шорты до колен, в разбитые, явно с чужой ноги сандалии «на вырост», которые были ей велики, и в майку, некогда бывшую белой, а сейчас тускло-серую от грязи. Майка вовсе не девчоночья, а вполне себе мальчишечья — на ней виднелся плохо различимый рисунок, на котором было схематичное море, схематичный корабль, схематичное солнце, и схематичный маяк, из которого бил, не смотря на солнце в небе, схематичный луч света. Этакая примитивная графика, которую рисовал художник, лишенный здравого смысла. Зачем включать прожектор маяка, когда на небе светит солнце? Бред какой-то. Стрижка у девочки оказалась просто ужасная — словно кто-то обкорнал ребенка тупыми ножницами, пытаясь сделать подобие каре, но получилось в результате кривое чёрти что.

— Как это они тебя тут забыли? Кто забыл? — Скрипач присел на корточки. — Мама?

— Мама и бабушка, — Данька вздохнула. — Они поругались, и в Москву поехали, а я тут осталась.

— Почему? — спросил Ит. — Как же такое вышло? И почему они поругались?

— Тёть Тамара умерла, — девочка с грустью вздохнула. — Она была хорошая, тёть Тамара. Всегда меня угощала, я даже не просила, а она всё равно мне давала что-то. Когда яблоко, когда сушку, когда печенье. И кошка у неё хорошая.

— Кошка? — спросил Ит.

— Ну да. Джинка. Джини. Я не видела, но там сказали, что тёть Тамара подошла к яблоне, упала, и умерла. Джинка испугалась, в сарай к нам залезла. Я пошла её доставать, а потом они ругаться начали. И у соседей тоже ругались, ну, у тёть Тамары. Мы с Джинкой вышли потом, а никого нет. У соседей нет, и у нас. У них, наверно, милиция забрала тёть Тамару на похороны, а у нас… мама с бабушкой поругались, и уехали. А меня забыли. Я в сарае сидела, вот и забыли. Мы с Джинкой испугались, она в подпол залезла, а я в окно. На улице одной страшно, — пожаловалась она. — И в доме тоже. Я бы Джинку выпустила, только крышку открыть не могу в подпол, она слишком тяжелая.

— Вот эту? — спросил Ит. Подошел к нужному месту на полу, присел, нащупал кольцо, и поднял тяжеленную, обитую снизу отсыревшим рубероидом, крышку. Из темноты подпола пахнуло влагой, холодом, и прелью.

— Джини, Джини, иди сюда скорей! — с радостью закричала Данька. — Джини, не бойся, они хорошие, они не тронут тебя. Иди, я тебе кушать дам!

Вскоре из подпола выскочила серая кошка в красном ошейнике. Данька подхватила её на руки, и прижала к себе.

— Теперь она будет моя кошка, — сообщила она. — Если тёть Тамару похоронят там, в милиции, то кошка же будет ничья? А если ничья, то можно забрать.