Дважды появлялся Енох. Новости были неутешительными. Очкарик решил сделать меня крайним. Очевидно, мстит за миллионы Генкиного отца.

Когда солнце уже начало склоняться к горизонту, появился дежурный воспитатель:

— Капустин, на выход! — сказал он.

— Иду, — я принялся натягивать ботинки.

— Поживее! — рыкнул он, и тут я не выдержал и вызверился в ответ:

— Меня не кормили ни завтраком, ни обедом! Поспать не дали! Даже воды нормальной попить и то не дали! Держат в этом холодном помещении за то, чего я не совершал! Ещё и вы ругаете!

— Гена, пойми, они же ждать не будут, — со вздохом сказал воспитатель более человечным голосом, — тебе же хуже потом будет.

— Да иду я, иду! — я обулся, одёрнул рубаху и двинулся вслед за воспитателем.

Во дворе уже собралась процессия. Водитель вручную заводил движок чёрного пузатого автомобиля, который пыхтел, чихая дымом.

— Вот Капустин прибыл! — отрапортовал воспитатель, когда мы подошли.

— Туда полезай! — велел мне очкарик.

— И что меня даже не покормят сегодня? — возмутился я, — и как я без куртки поеду? Я же замёрзну.

— В допре согреешься, — зло одёрнул меня очкарик и пихнул в зарешеченный кузов.

Мы поехали.

Я сидел в тесном, воняющем бензином и пылью коробе, и злился. Вот это я протупил — нужно было сразу линять, когда меня только в карцер посадили. Нет, дворника увидел и решил не палится, решил, что по дороге сбегу. А не подумал, что тут ехать до города полчаса, и по дороге из зарешеченной машины не сбегу никак. А из тюрьмы — тем более.

И вот что теперь делать?

Как назло, Енох опять куда-то запропастился. Остальные тоже где-то, непонятно где. Оставалось надеяться только на себя.

Есть хотелось невыносимо. Молодой организм, все эти треволнения, да ещё и машина подпрыгивала на каждой кочке, воняла внутри, и меня изрядно мутило. Так, что я еле сдерживался. Хорошо, не кормили сегодня. Хоть в чём-то польза от голодовки. От этого всего я был в совершенно скверном расположении духа и когда появился Енох, я уже был злой, как сыч:

— Вовремя ты припёрся, — буркнул я.

— Я же слушал их разговоры! — обиделся Енох.

— Посадят меня, — глухо сказал я, — никак не сбежать.

— Нужна остановка, — согласился Енох.

— Далеко ещё до города? — спросил я: окошек в кузове ж не было.

— Примерно минут десять ещё ехать, — совсем не обрадовал меня Енох.

— Давай тогда прощаться, — вздохнул я. — В эти времена и за меньшую провинность расстреливали.

Я не боялся. Уже один раз умирал. Это не страшно. А вот Енох смерти боялся. Поэтому и просидел сто лет или сколько там в этой халупе привидением.