— Ты мне тут зубы не заговаривай, каналья! — взревел очкарик, — ты знаешь, о каких деньгах я говорю!

— Не знаю, — покачал головой я. — Объясните.

— Миллионы твоего папашки! Который повесился! — процедил очкарик и добавил едко, — кстати, не ты ли руку к его смерти приложил? Что-то слишком много смертей вокруг тебя происходит…

— Если бы я знал, где эти мифические миллионы отца — разве бы я сидел в этой дыре⁈ — задал я закономерный вопрос. — Поэтому увы, никаких денег у меня нет, и я об этом ничего не знаю.

Очкарик явно мне не поверил, потому что подскочил к двери, рывком распахнул её и взревел:

— Иванов! Ты где⁈ В карцер его! Завтра заберём в город. Где заведующий⁈ Есть тут у вас карцер⁈

— Есть конечно…

Меня повели в знакомое помещение, где я когда-то коротал время, ещё до агитбригадовских приключений.

Дверь захлопнулась, и я обессиленно рухнул на койку — судьба опять сделала крутой вираж и пошла по тому же кругу.

Шаги на дорожке отдалились, все звуки стихли, наступила тишина.

Я остался один.

Не успел я стянуть ботинки и устроиться под тоненьким одеялом (в комнатушке было нетоплено и сырость уже начала проникать под рубашку), как замерцал воздух и материализовался Енох.

Он посмотрел на меня с состраданием и участливо сказал:

— Ужас!

— Сам знаю, что ужас, — буркнул я, — ты бы лучше послушал, о чем они там говорят.

— А они не говорят, — ответил Енох, — разошлись спать.

— Но, может, к очкарику коллеги зашли, и они говорят? — с надеждой спросил я.

— Нет, те двое с вашим заведующим водку пить к фельдшеру пошли в медблок. А остальные по комнатам разошлись. Только двое дежурных воспитателей стоят, караулят.

— Скоро утро, — я мрачно посмотрел на сереющее окно.

— Уже утро, — поправил меня Енох и спросил. — Откуда он всё знает?

— Самому интересно, — пожал плечами я.

— Он же от тебя не отцепится, — вздохнул Енох, — завтра потащит в город, а там начнутся всякие допросы, с применением разных силовых методов…

— Не нагнетай, — мрачно отмахнулся я, пытаясь поплотней закутаться в тоненькое одеялко, которое от сырости и холода совершенно не спасало.

— Я правду говорю! — занудел Енох, — Бежать тебе, Генка, надо. Кто-то тебя сдал с потрохами. Сам смотри, он даже моё имя знает! Стопроцентно, это Епифан сдал!

— Но он про Епифана тоже спрашивал, — неуверенно протянул я и добавил, — кроме того, Епифан же в Москве, на курсах.

— Он-то в Москве, а может, решил денежки твоего отца поискать. Может, с этим очкариком они в сговоре…

В словах Еноха было какое-то рациональное зерно, хоть и звучала версия в целом довольно дико.