Дядя Коля хлопнул себя по колену:

— А я ночью рацию слушал. Девчонки баловались, звонили с автомата: «Скорая? У нас кошка рожает!», «А мы куда попали, в баню?» Спрашивают адрес, а они: «Подъезд от дороги второй, от помойки тоже второй. А вообще-то он средний».

Все засмеялись, даже Дмитрий выдавил улыбку. Семеныч покосился на него, улыбка сползла.

После рядового вызова к бабушке с давлением, когда «рафик» вырулил со двора и покатил по Ленинскому, Семеныч повернулся к Дмитрию.

— Ты чего сам не свой, Димон? Случилось что?

Дмитрий помолчал, глядя в окно. Мелькали серые панельные дома, лужи, редкие прохожие. Потом заговорил глухо, через силу:

— Да всю ночь ворочался, уснуть не мог никак. Кольт этот… слежку поставил. «Шестерка» у дома с утра до вечера, номер запомнил на всякий случай. А вчера… — он сглотнул, — он к матери подошел, когда она Нину из школы забирала. Представился из управы, про болезнь выведывал. Мать его прогнала, но он все понял.

Семеныч нахмурился, забарабанил пальцами по колену.

— Ну и чего ты ждешь? Сам с ним разберешься?

— Не знаю, — Дмитрий потер лицо ладонью, — Крест предлагал помочь. Я тогда отказался. Думал, сам… А теперь…

— Теперь поздно самому, — жестко оборвал Семеныч, — Слушай, Дим. Ты парень умный, но в таких делах лох настоящий. Извини. Кольт это авторитет старый, ему тебя раздавить как два пальца об асфальт. Если он на семью вышел сам ты не справишься. К ментам идти себе дороже, опер тебя за жабры возьмет, сам знаешь. Остается одно — Крест. Он предлагал, значит, пусть решает. Чего ты ждешь? Пока Кольт реально Нину тронет?

Дмитрий молчал. Внутри все сжалось. Слова Семеныча били прямо в цель, без анестезии.

— Наверное, ты прав, — выдохнул он.

— Не наверное, а точно. Звони сегодня и не тяни!

Дмитрий кивнул, отвернулся к окну. За стеклом проплывали остановки, люди с сумками, очереди у ларьков.

Новый вызов поступил около двух: «Подросток, порезы рук, сильное кровотечение». Адрес — панельная девятиэтажка в спальном районе.

Поднялись на лифте, выжженные кнопки и лужица в углу. Дверь открыла женщина в халате, растрепанная, с красными глазами.

— Скорая? Сюда, сюда, — затараторила она, — дочка моя… Настька… дура такая!

В комнате было чисто. Старая стенка, диван с подушками. На кровати сидела девочка лет пятнадцати, худенькая, бледная до синевы. Запястья перемотаны окровавленными полотенцами. Она смотрела в одну точку, не шевелилась.

— Доченька, что ж ты наделала! Из-за этого Кольки, из-за паршивца! — мать заламывала руки.

Дмитрий подошел к девочке. Говорил тихо, но твердо: