Что колокол звонил не просто так…
Что пушка стреляла не из-за происков врага….
Вернусь в Звенигород — прикажу снять обе реликвии и переплавить к едрене вше!
В том, что Тимка утянулся вечером на рыбалку, ничего удивительного не было. Мать ему сунула кусок хлеба, натертый чесноком, дала луковку и кусок вяленой же рыбы — и рукой махнула.
Иди, сынок.
Рыбаком Тимка был удачливым, и в вершах его перебывало немало крупной рыбы. Считай, семья с нее и жила. Батька-то горькую попивает частенько, а когда пьянка да гулянка — не до работы. Тимка и то уж решил, что как подрастет чуток, так выкинет отца за порог. Ишь ты, мать на поденщине горбатится, лишь бы мелких прокормить, а он только и знает, что пить да гулеванить!
Но пару лет еще подождать придется, сейчас Тимка маловат. Хоть ему и четырнадцать, а все одно, со взрослым мужиком ему не сладить, и надел свой не поднять.
Сейчас, зимой, конечно, какая рыбалка!
Но вершу установить можно. Тимка так и делал, а чтобы за ним не увязались, ходил вечером. Ночью даже…
Честно говоря, рыбачил он у господского дома. Неподалеку…
Тор Гавриил рыбку ловить любил, а потому у поместья ее часто прикармливали. И рыба там была хорошая, крупная, жирная… только вот вряд ли он с пониманием отнесется к Тимкиным нуждам.
А и плевать!
Маменька и малышня голодать, пока он жив, не будут!
Когда Шарик, взятый с собой за компанию, вдруг заскулил, прижал хвост и потянул Тимку в темноту, паренек послушался сразу. Собака — зверь умный, зазря не сбрешет, значит, чует недоброе. А что сказать не может, так и сам дураком не будь!
Так что Тимка прижался под берег, накрылся беленой холстиной, которую всегда брал с собой на такой именно случай, затащил под нее пса — и отлично все видел.
И как круг рисовали, и как тор Гавриил убил того человека, и сову…
Ой, мамочки, это что ж деется-то⁉
И даже слова тора Гавриила: «без благословения я на трон не сяду…»
И сложно было б не услышать, разорялся означенный тор так, что его в Звенигороде услышать можно было. Хорошо еще, жом Пламенный предусмотрительно приказал своим людям заткнуть уши.
А вот Тимка все слышал.
И соображал.
В четырнадцать лет, на деревне, уже не ребенок. Все он отлично понял… о таких делах среди мальчишек страшные сказки ходили, если что!
И о жертвах баяли… Темной богине то служит!
Это что ж!
Ихний князь, значитца, душу запродал, чтобы на трон сесть? И с освобожденцами стакнулся? Ихнее знамя не узнать сложно было…
Кажись, да.
А богиня-то его и не принимает…
Но Тимка честно рассказал только маменьке.
А маменька — куме. Дело-то такое… страшное дело!