Я замолчал, хотя далеко не исчерпал свой список. Пожалуй, зря я ляпнул про Урал и Сибирь. Насторожится вождь. Кабинет заполнился густым дымом из его трубки. Сталин медленно подошел к столу, положил трубку в пепельницу.
— Вы предлагаете не план наступления, а программу перевооружения всей армии, — произнес он наконец, ровным, словно лишенным эмоций голосом. — Это требует времени. Даже за год мы не уложимся. А японцам необходимо ответить сейчас.
— Товарищ Сталин, — я сделал шаг вперед. — Мы можем нанести японцам чувствительный удар и сейчас, но для полного разгрома Квантунской армии и удержания территорий… Без этих мер мы рискуем повторить судьбу царской армии в 1905 году. Имея храбрость бойцов, но проигрывая из-за отсталой техники и тактики.
Он снова взял трубку, смотря на карту Маньчжурии.
— Ваши предложения… они уже звучали. Но не от тех, кто только что вернулся с победоносной войны. Тухачевский тоже говорил о танках… — он бросил на меня быстрый, испытующий взгляд.
Я невольно сглотнул. Он проверял меня на лояльность, проводя параллель с врагом народа.
— Речь идет не о теориях, товарищ Сталин, — четко сказал я. — Речь идет о том, что я видел своими глазами на поле боя. О том, что уже доказало свою эффективность в ограниченном масштабе. Моторизованные стрелки, поддержанные танками и авиацией, решают исход боя. Артиллерия, управляемая по радио, — пробивает любую оборону. Это не теория. Это практика.
Сталин снова повернулся ко мне. В его глазах, казалось, мелькнуло уважение.
— Хорошо. Подготовьте подробный доклад. С конкретными предложениями по срокам и ресурсам. Мы его рассмотрим. Что касается японцев… — он снова ткнул трубкой в карту, — мы нанесем удар. Ограниченный. Чтобы напомнить им об их месте. А ваши предложения… они могут пригодиться для более масштабных задач. Вы свободны, товарищ Жуков.
Я откозырял и вышел. Спина была мокрой от напряжения. Я предложил ему не просто военную реформу. Я предложил стратегический курс. И он его… принял к рассмотрению. Это был первый, самый опасный шаг. Впереди была борьба с косностью аппарата, с нехваткой ресурсов, с инерцией мышления. Вот только дверь была открыта. И я был готов в нее войти.
Москва, Московский текстильный институт
Кабинет ректора больше походил на творческую мастерскую. На стенах висели образцы тканей, на длинном столе лежали образцы сукна, схемы станков и эскизы костюмов. В общем — совершенно мирная обстановка.
Ректор, Николай Яковлевич Канарский, далеко не старый профессор с умными, усталыми глазами, и несколько ведущих преподавателей смотрели на меня с нескрываемым любопытством и некоторой опаской. Комкор в стенах их института был явлением нечастым.