Она помнила ту ночь в деталях. Олег вел себя осторожно, медленно, как будто боялся сломать ее. Он спрашивал: «Ты уверена?», «Тебе хорошо?», «Мне остановиться?». Она кивала, говорила «да», и чувствовала, что ничего не чувствует. Ее тело было здесь, но мысли — там, где он, в окопах, в госпиталях, в бесконечном снеге. Она закрывала глаза и представляла, что рядом с ней Алеша. Но когда открывала — видела Олега.
Она не плакала. Она хотела плакать, но слезы не шли. Было только пусто — глухо, как в колодце. Она смотрела в потолок, а Олег лежал рядом и дышал ровно, как будто спал. Она знала, что он не спит. Он тоже не знал, что делать. Она повернулась к нему, положила голову ему на плечо, закрыла глаза. В голове был звон — такой же, какой бывает после взрыва. Ей казалось, что она слышит его в ушах постоянно. Иногда она думала, что сходит с ума.
Утром она проснулась, когда Олег уже ушел. На столе стояла чашка с остывшим чаем и записка: «Кофе заварил в термосе. Позвони, если что».
Она прочитала, улыбнулась.
Простая записка. Обычная забота. Она не привыкла к этому. Алексей никогда не оставлял записок. Он просто был рядом или уезжал. Ничего между.
Она пила кофе, смотрела в окно, и думала: «Что я делаю?». Она предала мужа. Не просто мысленно, а по-настоящему. Она лежала в одной постели с другим мужчиной. Она спала с ним. И ей было все равно. Это пугало больше всего. Не чувство вины, не страх разоблачения. Пустота. Она не чувствовала ничего, даже стыда.
Она позвонила Олегу.
— Привет, — сказала.
— Привет, — ответил он. Голос сонный, теплый.
— Спасибо за кофе.
— Пожалуйста. Ты как?
— Нормально.
— Не ври.
Она помолчала.
— Я не знаю, что я чувствую, — сказала она. — Я не чувствую ничего. Это нормально?
— Вера, ты переживаешь горе, — сказал Олег. — Ты не знаешь, жив ли твой муж. Ты не знаешь, вернется ли он. Ты в состоянии шока. Это пройдет.
— А если не пройдет?
Он замолчал.
— Я буду рядом, — сказал он. — Что бы ты ни чувствовала.
Она сбросила звонок. Села на кухне, сжала чашку в руках. Кофе остывал. Она смотрела на часы — старые, советские, которые подарила им свекровь на свадьбу. Тик-так. Тик-так. Она ненавидела эти часы. Они напоминали ей, что время идет, а жизнь стоит.
Она подошла к ящику стола, где лежал засохший лепесток. Открыла, посмотрела на пустоту. Лепестка не было. Она выбросила. Она выбросила его сама. И теперь там была только пустота.
Она закрыла ящик и пошла на работу. Олег уже ждал ее в офисе с чашкой кофе. Она взяла, улыбнулась. И больше не вспоминала про лепесток.
Он не помнил взрыва. Был свет — ослепительно белый, режущий глаза. Потом тишина — такая, какой не бывает в мирной жизни. Тишина, в которой нет ничего, даже собственного дыхания. Потом голоса — быстрые, чужие, над ним. Кто-то кричал, кто-то считал, кто-то дергал его за бронежилет. А он не чувствовал ничего. Только свет. И тишину.