Затем зашла в спальню. Его сторона кровати была аккуратно заправлена — он всегда заправлял, даже если вставал в пять утра, даже если спал три часа. Простыня натянута без складок, подушка взбита. На подушке лежал тот самый засохший лепесток. Она взяла его. Он рассыпался у нее в пальцах — сухой, хрупкий, превратился в пыль.
«Дурная примета», — подумала она. И выбросила в мусорное ведро. Она не знала, что в этот момент выбросила не просто лепесток. Она выбросила то, что связывало их. Или то, что давало надежду на возвращение.
Она выбросила его память.
Первые две недели она жила как в тумане. Ходила на работу, отвечала на звонки, улыбалась коллегам — и не помнила, что говорила, что делала. Тело двигалось само, голова существовала отдельно. Вера смотрела на себя в зеркало в офисе и не узнавала: глаза пустые, под ними темные круги, волосы безжизненные, кожа сероватая. Она перестала завтракать, потом обедать, потом ужинать. Чай с утра — и до вечера. Вечером — еще чай. И снова на работу.
Дома она не могла находиться.
Там всё напоминало о нем: его чашка на кухне, его зубная щетка в стакане, его запах, который постепенно выветривался, но она каждый день заходила в шкаф и нюхала его вещи. Свитер, который не отдала в рюкзак — он оставил его, она нашла на кресле после отъезда. Запах уходил с каждым днем, становился слабее, и она боялась, что забудет его. Что проснется однажды утром и не сможет вспомнить, как пахнет ее муж.
Вера звонила ему каждый день. Сначала трубку брали, говорили: «Он на задании, перезвоните позже». Потом трубку перестали брать вообще. Она звонила в часть, ей отвечали коротко: «Он жив, но связи нет. Ждите». Она ждала. День, два, неделя, две. Телефон молчал. Она проверяла новости, читала списки погибших и раненых, и каждый раз сердце останавливалось, когда она находила фамилию, похожую на его. Фамилия была другая.
Но страх оставался.
Она перестала спать. Ложилась в кровать, смотрела в потолок, и в голове прокручивались картинки: он лежит в грязи, ранен, кричит, она не может помочь. Она просыпалась в поту, бежала к телефону — ничего. Ни звонков, ни сообщений. Она начинала писать ему — длинные письма, которые он не мог прочитать, а потом стирала, потому что боялась, что кто-то увидит, что она слабая, что она не справляется. Она должна быть сильной. Она — жена военного. Она должна ждать. Но внутри всё кипело и ломалось.
Вера шла на работу. Садилась за стол, включала компьютер, смотрела в монитор — и не видела. Цифры и буквы расплывались. Она чувствовала на себе взгляды коллег: они жалели ее, боялись спросить, шептались за спиной. Она не обращала внимания. Просто сидела и ждала. Ее жизнь остановилась. Она не помнила, когда в последний раз смеялась, когда в последний раз звонила подруге, когда в последний раз покупала себе что-то. Всё потеряло смысл.