— Регламент у твоего брата в голове, когда он отдает пас чужим волкам, — я переключил скорость, ощущая, как под пальцами гудит тяжелая трансмиссия. — Седой на отрезке «Дон Вэлли» поймал пробку из-за аварии с фурой. До тебя оттуда пешком быстрее доплыть, чем доехать на бусе.
Она промолчала. Повернула голову в профиль, разглядывая огни вечернего Торонто, отражающиеся в боковом стекле. Дождь бил дробно, сплошной стеной застилая очерченные неоном вывески кофеен и банков.
Внутри крутилась заноза. Младшая сестра Итана. Девушка с первым номером в расписании и фамилией, которая на льду означает стену из клюшек и силовой прессинг в углу площадки. Раньше для меня «семья Итана» была категорией несуществующего пространства — фоновым шумом из телефонных разговоров в автобусе перед матчем в Калгари или Монреале: «Зои закрыла семестр, малый доволен».
Но сегодня на парковке, когда пальцы легли выше часов на ее узком запястье, под кожей бился далеко не детский пульс. Чистый, быстрый, ритмичный отклик человека, который умеет злиться, но не умеет прятать глаза. От нее пахло не присыпкой или ванилью из кампусных столовых. Терпкий парфюм с нотой горького апельсина и сырой асфальт.
— Ты слишком часто проверяешь телефон, — бросил я через паузу, наблюдая через зеркало за выражением ее лица в полутьме салона. Экран в пальцах вспыхнул коротким синим светом. Итан прислал геометку.
— Пинг безопасности, Светов. Условие контракта с моим разумом.
— Контракт с разумом расторгается в тот момент, когда ты садишься в машину к игроку основы, у которого в контрактном листе шрам на шраме, — я выдержал паузу, выкручивая руль на подземный пандус нашего жилого комплекса. Ворота с гулом поползли вверх, впуская сырой свет гаража. — Если Итан узнает, что ты ехала со мной вне утвержденного протокола, он решит, что у нас заговор.
— А у нас заговор? — она повернула голову. В серо-голубых глазах — вызов. Ни тени страха. Чистая плотность эго, которая привыкла прогибать мир под параграфы.
Я заглушил двигатель. Тишина на минус первом уровне парковки упала тяжелым свинцовым пластом, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего мотора и гулом вентиляции.
— У нас режим, Блейк, — я отстегнул ремень безопасности, развернувшись на сиденье корпусом к пассажирскому креслу. Расстояние между нами сократилось до полуметра. В воздухе заискрил тот самый статический заряд, который на льду предшествует сбрасыванию перчаток в углу площадки.
— Я живу там четыре месяца, Макс. Без тебя.
— Четыре месяца назад у лиги не сливали внутренние серверы с досье на семьи защитников, — голос упал до низкого, ровного речитатива, без угрозы, но с силой удара плечом в борт. — Камилла три года назад учила меня доверять открытым дверям. Знаешь, чем это закончилось? Контракт на три миллиона улетел в мусорку федеральной прессы раньше, чем высохли чернила на полях соглашения. С тех пор я не верю в открытые периметры.