Я остановился на пороге. Внутри комнаты — тишина. На постели развернут ноутбук, экран светится строками прецедентного права. Сама она спит поверх пледа, свернувшись калачиком, зажав ладонь под щеку, задыхаясь во сне от духоты перегретого центрального отопления. На плече темнеет влажное пятно от не до конца высохших после ливня прядей.
Я шагнул внутрь бесшумно, как на тренировке перед выходом на пустые ворота. Опустился на колено у края кровати.
Рука сама поднялась, накрыв её плечо сквозь ткань джемпера. Кожа горячая. Она во сне судорожно выдохнула, чуть сдвинув брови, и её пальцы бессознательно зацепились за рукав моего худи, притягивая ближе, к теплу чужого тела.
Я замер. Внутри рухнул последний рубеж, который я строил три года после ухода Камиллы. Не слова. Не сделка. Просто ладонь на чужом плече, которая не хочет отпускать этот недетский, горячий вызов.
— Зо, — выдохнул я в темноту комнаты тихо, почти беззвучно, губами касаясь виска. — Ты не вовремя зашла на этот пятачок, девочка.
Она не проснулась, но дыхание выровнялось, а пальцы на рукаве сжались плотнее, вплетаясь в черную ткань. Лед трещал под нами обоими. И спасать этот периметр было уже поздно.
Утро в панорамном лофте на сороковом этаже пахло не уютом, а стерильной изоляцией, отшлифованной до белизны бетонных плит и бесшумной работы вентиляции. За стеклом во всю высоту стены висело низкое, свинцово-тяжелое ноябрьское небо Торонто. Казалось, стоит протянуть руку, прижаться лбом к холодному двойному стеклопакету — и пальцы ощутят шершавую сырость облаков, зацепившихся за шпиль Си-Эн Тауэр. Озеро Онтарио внизу дышало мутной водяной взвесью, размывая контуры портовых кранов, эстакад и черные ленты шоссе Дон Вэлли.
Я открыла глаза в шесть ноль семь. Внутренний таймер первокурсницы юридического факультета, настроенный до микросекунд под чтение кейсов по общему праву и утренние лекции по теории обязательств, сработал без сбоев. Но в шестеренках сегодня что-то скрипнуло. Память подняла из темноты ночной эпизод с хирургической четкостью, от которой свело мышцы между лопатками: тяжесть чужого колена на полу у края матраса, сухой запах кедра и озона, вбитый в воздух поверх климат-контроля, и этот низкий, царапающий горло выдох в коридорной тени: «Ты не вовремя зашла на этот пятачок, девочка».
Я резко села, откинув тяжелый шерстяной плед. На постели — пусто. Ни следа чужого присутствия, кроме едва заметной, глубокой вмятины на краю матраса да брошенного на прикроватную тумбу черного матового брелока связи с личным кабинетом безопасности.