В квартире стояла глухая, плотная тишина. Ни стука шагов по паркету, ни басовитого эха с цокольного этажа, где Макс обычно гонял видео с тактическими нарезками третьего периода.
Я опустила босую стопу на холодную доску инженерного паркета. Кухня встретила меня выставочной стерильностью. На острове из черного кварца с прожилками тускло блестела медная турка с остатками гущи и стеклянная банка с темной зерновой обжаркой. Рядом — включенный планшет с подсветкой, на котором высвечивалась заглавная страница закрытого клубного регламента лиги: правила коммуникации игроков с медиа-пулом, штрафы за утечку внутренней инсайдерской аналитики и пункты о персональной ответственности за членов семьи первого круга.
— Не кофе, а цемент, — голос раздался из-за углового простенка со стороны остекления.
Макс стоял у окна в темно-серой хлопковой футболке с обрезными рукавами. На левом плече угадывался тусклый белый след от медицинского тейпа — полоса кожи светлее общего глубокого загара хоккеиста, отработавшего межсезонье под открытым солнцем. В пальцах — тяжелая керамическая чашка без ручки. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к тому, как на соседней высотке промышленный альпинист в оранжевой каске счищает наледь с технического карниза.
Я замерла у края кухонного острова, скрестив руки на груди, заставляя позвоночник выпрямиться в струну, будто на устном опросе по залогу движимого имущества у строгого профессора гражданского процесса.
— Я пью черный, без сахара и без психо-экологических примесей в виде твоего корпоративного контрольного пакета, Светов.