— Дмитрий! Дмитрий, я вспомнил, — кричала крыса в спину, но Ильич не обернулся.
Да, эта крыса полубезумная. Среди революционеров таких немало: жизнь в подполье, впроголодь, под страхом ареста расшатывает нервы. Да и чего греха таить — люди, которых принято считать психически нормальными, осторожные себялюбивые обыватели в революцию идут редко. Тюрьма, каторга и виселица обывателей пугают. Отдать жизнь за идею? С чего это вдруг, идей вокруг множество, чужих идей, а своя жизнь одна. Вот чужую жизнь — это пожалуйста, берите.
Но поверят крысе или нет, неважно. Важно, что его ищут. У Коминтерна тысяча глаз, у Коминтерна тысяча рук. В этом есть и положительная сторона: сейчас его, Ленина, видят везде — в Берлине, Варшаве, Вене, Праге, Париже. Не Ленин, так похож! Сто британских фунтов каждому хочется получить.
Он взял извозчика, через три квартала пересел на мотор, потом опять извозчик. Нет, хвоста за ним не было.
Чудесное выздоровление имело и оборотную сторону: те, кто видел Ленина в семнадцатом, или даже в седьмом году, легко могут узнать его сейчас. По виду он схож с собой из девятьсот седьмого года. Только лучше. Как свежеотчеканенный червонец.
В квартиру он вошел спокойно. Успел обдумать. Да, мыслительный аппарат работает не хуже двигательного. И это замечательно.
— Собираемся. В Стокгольм. Мы с Надей. Ты, Мария, остаешься в Гельсингфорсе.
— Почему?
— Мужчина и женщина привлекают меньше внимания, чем мужчина и две женщины. Если меня ищут — а меня, возможно, ищут, — то ищут мужчину с двумя спутницами. Это первое. И ты нужна здесь, это второе и главное. Будешь связной между нами и Россией, а затем организуешь и возглавишь Гельсингфорскую группу. Инструкции получишь позже.
Мария подчинилась. Мария всегда подчиняется, тем и хороша.
Когда Мария ушла за билетами на поезд, Надя спросила:
— Сколько денег оставить Марии?
— Совершенно ни к чему привлекать к себе внимание. Жильё оплачено, одежды накуплено вдоволь, значит, расходы минимальны. Из этого и исходи. Оставь средств на три… нет, на два месяца, за это время она найдёт что-нибудь. Ей не впервой.
Надя хотела что-то сказать, но не сказала. Правильно. Молчание — ценное достоинство.
14 февраля 1924 года, четверг
Новые возможности
— Ах, как я люблю Париж! — услышал он за спиной и слегка замедлил шаг: говорили по-русски. Женщина. Экзальтированная особа, из тех, что бредит Парижем, мечтает о Париже, и вот теперь, когда она в Париже — что? Что она будет делать? Будто Париж сам по себе может что-то решить и что-то устроить.
Ильичу не было никакого дела до того, чем займется соотечественница в Париже. Но отчего бы и не послушать, не узнать, за каким лешим принесло сюда эту дамочку.