— Это что за игры? — спросила Мари спокойно, но в этом спокойствии звенела сталь. — Сначала ты говоришь, что тебе нужна помощь. Я из-за тебя ругаюсь с мужем, везу тебя сюда, будто за нами черти гонятся, а теперь ещё и имя у тебя чужое?
Герман замер, улыбка медленно сползла с лица, как будто он вдруг понял, что шагнул не туда. Он перевёл взгляд с Агнешки на Мари, потом снова на Катю — и в его глазах мелькнуло робкое сомнение.
— Я… — Катя сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Ей хотелось сказать «да, я Аня, оставь это», хотелось удержать эту секунду, где он смотрел на неё без тяжести прошлого. Но она не могла солгать им всем сразу. — Я… в парке, когда ты спас Элину… я боялась и не хотела, чтобы ты меня узнал. Поэтому сказала, что я Аня. В тот момент я очень боялась быть Катей. Я боялась что ты вспомнишь, как я предала тебя... тебя и нашу дочь...
— Предала… — тихо повторил он, словно пробуя слово на вкус, и оно ему не понравилось. — Ань… Кать… я ничего не помню. Ни предательства, ни того, что было между нами. Только парк… — и вдруг его осенило. — Мою дочь? Значит, это о тебе говорил Жора. Ты моя бывшая жена?
Катя кивнула. Слёзы текли по щекам, и она тихо всхлипывала, но теперь уже не пыталась спрятать лицо: пусть видят, какая она — сломленная, виноватая, но не сдавшаяся. Герман стоял как оглушённый, пытаясь устоять в новом мире, где пол ушёл из-под ног. Он машинально провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть эту растерянность, но она не стиралась.
Агнешка медленно положила телефон на стол. Её пальцы чуть дрогнули, но голос остался твёрдым:
— Значит, так. Я пока мало понимаю, что у вас тут происходит, но я скажу коротко и быстро.Катя, твой нынешний муж подал в розыск: выставил тебя сумасшедшей нянькой, которая украла ребёнка. У него связи, у него люди, и он не остановится, пока не найдёт. Мы приехали сюда не чай пить — мы приехали, чтобы понять, что будем делать дальше.
Мари поставила чайник и подошла ближе. Она не стала обнимать, не стала гладить по плечу — в её взгляде была та самая материнская строгость, которая не даёт рассыпаться от слабости.
— Ты сказала: «Мне страшно». И я поверила. А теперь выясняется, что за тобой не просто муж, а хищник, который сам пишет правила.
Катя сжала кулаки, но на этот раз не чтобы удержать слёзы, а чтобы удержать себя. Молча кивнула.
— Я не хотела втягивать вас, да и вобще никого. Ещё утром я даже не представляла, как повернётся судьба. Сегодня я столкнулась со всеми своими страхами сразу. Но я поняла одно: если я останусь, Эля будет видеть перед собой только «удобную» мать — ту, которую можно пинать, объявлять сумасшедшей, устраивать на неё охоту. Я не хочу, чтобы моя дочь росла с этим как с нормой