Изредка я бросал взгляд в окно, видя, как проносится перед моими глазами лес, как возвышаются на горизонте прекрасные горы и какие живописные виды открываются, когда мы поднимаемся на некоторые из них.
Лес с виду казался махровым полотенцем, растелившимся по горам. Прекрасное место, не тронутое человеком, оно расходилось на многие километры. Умиротворяющий пейзаж девственной природы действовал на меня как успокоительное, слегка ослабляя всю боль на душе и возвращая ясностью ума.
Меня действительно все предали. Словно каждый стремился забить гвоздь в крышку моего гроба. Все отвернулись от меня, оставив умирать. Я остался совершенно один. И теперь меня везут эти… хозяева жизни чёрт знает куда, думая, что имеют право распоряжаться моей жизнью только потому, что сильнее. И какой-то дед из дома только потому, что родился в правильной семье, ведёт себя так, словно лучше меня и имеет право вальяжно распоряжаться моей жизнью, как какой-то бог.
Но я не вещь. Я никому не принадлежу и не позволю распоряжаться моей жизнью, как им вздумается. И если моя смерть неизбежна, то только я имею право решать, как мне умереть, а не кто-то, кто решил, что он лучше остальных. Я не какой-то покорный скот, который можно просто так отвести на бойню. Даже пусть это и не принесёт никаких плодов, я буду бороться до конца.
Потому что теперь, после всего, что я потерял, только это у меня и осталось — моя свобода. Я был свободен выбирать свой путь сам, наплевав на мнение других. Я отстаивал своё мнение, когда это было необходимо, и боролся за то, что по праву принадлежало мне. И под конец я сделаю то же самое.
Мы действительно отъехали от города в горы Сихотэ-Алиня, которые проходили рядом. Здесь, на забытый дорогах, где асфальт давно пошёл трещинами и где никто толком не ездит, дорога иногда проходит слишком близко к обрыву. И там внизу продолжает расстилаться девственный лес, где заблудиться проще простого. Потеряйся здесь кто-то, и искать будут вечность…
Поэтому…
Я закашлялся. Буквально выжимал из себя кашель, рвя глотку и сгибаясь в три погибели, словно вот-вот сам умру без посторонней помощи. Кашлял громко, при этом тужась что есть сил, будто после недельного запора. Я устраивал своё последнее публичное шоу, схожее с тем, что я устроил в наркопритоне.
И я смог привлечь к себе внимание.
— Он там у вас не умрёт? — спросила женщина, что вела машину, опасливо поглядывая в зеркало заднего вида.
— А какая разница? Что так, что так. Нам ещё долго?
— Нет, скоро подъедем.
Меня попытались усадить ровно, но я продолжал кашлять, буквально заплёвывая от души всё слюнями. От меня даже немного отстранились, что мне и требовалось.