Сергей сжал медальон, его сердце сжалось, как будто стянутое железным обручем. Он видел в глазах Ивана боль — ту же, что терзала его самого. Он вспомнил свою бабушку, ее натруженные руки, ее голос, когда она пела колыбельную, и понял, что крестьяне —это не просто цифры отчетов, а люди, чья жизнь сейчас зависит от его решений.
— Иван, — сказал он, его голос был тихим, но полным вины. — Что они говорят? Чего хотят? Мы обещали, что вместе они будут сильнее, что их труд даст хлеб для всех.
Иван покачал головой, его кулаки сжались.
— Они хотят жить, — сказал он. — Хотят, чтобы их детей не трогали. Кулаки говорят, что колхозы — это новое крепостное право. Один старик сказал, что зарежет последнюю корову, но не отдаст зерно. Я пытался объяснить, что их труд нужен для страны, но они кричали: «Где наш хлеб?» Я сам из деревни, товарищ Сталин. Я их понимаю.
Сергей встал и зашагал по залу. Он чувствовал, как его душа разрывается: долг перед страной требовал зерна, но сердце кричало, что нельзя строить будущее на костях. Он повернулся к партийцам, их лица были хмурыми, как тучи.
— Товарищи, — сказал он. — Коллективизация — это не война с крестьянами, это борьба за их будущее. Мы увеличим пайки, дадим крестьянам время, убедим их, что совместный труд даст больше хлеба чем сейчас. Мы найдем путь, но без крови.
Партийцы зашептались, некоторые кивали, но другие качали головами. Пожилой секретарь из Харьковской области встал.
— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — крестьяне не сдадут зерно добровольно. Сначала им дали вольницу, теперь они прячут урожай. Без силы нам не обойтись. К тому же, мы на местах, сами не справимся, если крестьяне будут бунтовать. Если мы будем отвечать только словом, то нас просто сметут.
Сергей почувствовал, как кровь стучит в висках.
— Силовое решение сломает их, — сказал он. — А сломанные люди не построят страну. Мы начнем с убеждения.
Сергей вернулся домой. Надежда раскладывала тарелки с кашей и квашеной капустой. Светлана играла с куклой, а Василий сидел за столом, сжимая карандаш, его лист был покрыт рисунками танков, которые у него получались уже лучше. Но когда он поднял глаза на отца, в них мелькнула не только детская радость, но и тень неуверенности, как будто он ждал, что отец исчезнет снова.
— Иосиф, — сказала Надежда. — Я слышу, о чем шепчутся люди на улице, читаю газеты. Коллективизация, бунты крестьян, голод. Ты приходишь домой, но тебя с нами нет — твои мысли в Кремле, все повторяется как в 27-м. Василий замыкается в себе, Светлана зовет тебя, но ты молчишь. Я хочу, чтобы дети видели отца, а не только вождя.