Сергей посмотрел на него, его мысли были как буря. Он не хотел репрессий, но Бухарин был препятствием, которое нужно было как-то устранять.
— Вячеслав, — сказал он, его голос стал тяжелее, — мы не можем допустить, чтобы Бухарин подорвал доверие к плану. Но я не хочу ничей крови. Мы убедим партию, что коллективизация — это единственный путь. Подготовь доклад для Политбюро: покажи, что НЭП не даст нам то, что нам нужно, что без коллективизации мы останемся добычей Запада. И убеди ЦК, что Бухарин ошибается, но без арестов.
Молотов кивнул.
— Без крови будет трудно, — сказал он. — Бухарин не сдастся легко. Он уже говорит с Рыковым и Томским, собирает сторонников. Мы должны действовать быстро: я подготовлю письма в региональные комитеты, где объясним, что Бухарин тормозит индустриализацию. Мы можем предложить ему пост в Совнаркоме, но подальше от Политбюро. Это отвлечет его.
Сергей задумался. Он видел в Бухарине не врага, а человека, чья мягкость могла разрушить мечту о сильной стране. Но он знал, что изоляция Бухарина, с его популярностью, — это балансирование на краю: один неверный шаг, и партия расколется. В своем времени, он часто критиковал Сталина за недемократичность, за то, что он перетянул на себя руководство страной, оттеснив оппонентов. Но, сегодня, на его месте, он видел, что раскол в руководстве только мешает достигать целей для развития страны.
— Сделай это, — сказал он. — Но тихо. Мы не дадим ему стать мучеником в глазах людей. Подготовь доклад. Партия должна увидеть, что без коллективизации мы проиграем.
Молотов кивнул, его голос стал тише.
— Я начну сегодня же, — сказал он. — Но, Иосиф, будь готов. Если Бухарин не отступит, нам придется быть с ним жестче.
Сергей посмотрел на него. Он не хотел жесткости, но знал, что политика не прощает слабости.
Москва, апрель 1929 года
Заседание Политбюро началось в кремлевском зале, где воздух был наэлектризован от напряжения. Столы были завалены докладами о проводимых мероприятиях пятилетки, а лица партийцев были хмурыми, как тучи. Сергей сидел во главе, его пальцы сжимали медальон, глаза внимательно следили за Николаем Бухариным, чья показная мягкость и дружелюбность скрывала стальную волю и жажду власти. Бухарин встал, держа лист с заметками, его голос был спокойным, он говорил уверенно.
— Товарищи, — начал Бухарин, его взгляд скользил по залу, цепляя каждого. — Коллективизация — это путь к катастрофе. Крестьяне сжигают зерно, режут скот, а их дети голодают. НЭП давал им свободу, давал надежду. А мы забираем последнее, оставляя деревни в отчаянии. Я получил письма из Тамбова, Курска, Украины — люди пишут о голоде, о комиссарах, которые отбирают последний кусок хлеба у матерей. Мы должны остановить изъятия, вернуться к кооперативам, дать крестьянам дышать, иначе получим не пятилетний план, а бунты и разруху по всей стране.