Военного историка Гвинна Дайера факт конфликта между двумя супердержавами не удивляет. Он сравнивает его с более ранними геополитическими соперничествами и считает, что противостояние демократии и коммунизма в ходе холодной войны можно сравнить с ролью религии в войнах XVI–XVII веков. «У каждой стороны было идеологически выверенное объяснение, почему противник ведет себя так хитро и агрессивно, — пишет Дайер. — События после 1945 года не удивили бы испанского или османского дипломата XVII века. Ни коммунизм, ни либеральная демократия для него не значили бы ничего, кроме обозначения противников, но он без труда понял бы, почему победоносный альянс так быстро распался. Такое происходило почти после каждой победы, потому что победители оставались главными игроками и превращались в величайшую угрозу друг для друга».

Сразу после войны у обеих сторон были веские основания опасаться друг друга, и это всех пугало — ведь эти армии только что одержали победу в войне. У Советского Союза была самая мощная сухопутная армия в глобальной истории — Красная армия даже после частичной демобилизации 1945 года оставалась огромной, мощной и угрожающей[248] . Если западные союзники для достижения военного превосходства использовали различные средства (в том числе самолеты), Советский Союз полагался на тяжелые танки, артиллерию и пехоту. Армия была создана для подавления противника — серьезного противника, ведь германский вермахт считался лучшей армией мира[249] . И армия эта располагалась на самых дальних границах территорий, захваченных во время войны: в Польше, Румынии, Венгрии и государствах Балтии.

Но у Запада была фантастическая авиация и абсолютное превосходство на море. Сухопутные армии располагали средствами электроники, логистики и преимуществами в области связи. Красная армия была гораздо более отсталой в технологическом отношении. И у Запада была атомная бомба.

В последующие десятилетия сформировалось убеждение, что война с Советским Союзом — не вероятность, а неизбежность. Решения Соединенных Штатов были окрашены этим пессимизмом. Если решить, что война неизбежна, то, опираясь на пять тысяч лет политической и военной истории, можно было сказать, что лучше начать войну в собственноручно выбранном времени и месте, когда твои силы на максимуме. После окончания Второй мировой войны максимальное превосходство Запада сложилось, когда у Соединенных Штатов возникла монополия на ядерное оружие. Многие ли лидеры в мировой истории устояли бы от соблазна использовать это преимущество?