То, что началось в Филадельфии — по крайней мере, в самой опасной форме, — быстро распространялось. В мире все еще шла война. Современные транспортные средства быстро перемещали людей между странами, и вирус распространялся гораздо быстрее, чем во время любой пандемии прошлого. Сочетание эпидемии с началом истинной глобализации было чудовищным[204] . В разгар эпидемии целые американские города практически замирали. Все места, где могли собираться люди, наглухо закрывали, чтобы не распространять болезнь[205] . Люди не ходили на работу и в школы. В некоторых местах само функционирование общества оказалось под угрозой — так велик был страх перед заражением[206] . Эпидемия стихла к 1920 году. По оценкам современных эпидемиологов, грипп убил от пятидесяти до ста миллионов человек. «Примерно половину умерших составляли молодые мужчины и женщины двадцати-тридцати лет, — пишет Барри. — Если верхняя оценка смертности справедлива, то можно сказать, что от 8 до 10 процентов молодежи, жившей в то время, были убиты вирусом»[207] .
Болезнь была уникальна не только количеством жертв, но и короткой продолжительностью своей страшной жатвы. Хотя она продолжалась два года, «две трети смертей произошли за первые двадцать четыре недели, и более половины этих смертей пришлось на период с середины сентября до начала декабря 1918 года». Такая высокая смертность за такой короткий период дезориентировала и дестабилизировала общество.
Все это произошло в эпоху, когда мы уже много знали о биомедицине. Мы знали, что болезни распространяют бактерии, мы понимали, что нужно сократить контакты, чтобы не заразиться. Врачи быстро поняли, что моряков в Филадельфии убила особая разновидность гриппа, но болезнь была не похожа на все, что они видели прежде, и они ничего не могли сделать. Заразилась пятая часть населения планеты, и пять процентов умерли. В численном выражении это была самая смертельная пандемия, поразившая человечество, но в процентах она не шла ни в какое сравнение с Черной смертью, царившей в Европе в середине XIV века. Человечество было на волоске от гибели — болезнь была опасной и распространялась стремительно, но все могло быть гораздо, гораздо хуже.
И может быть. Сегодня мы так же высокомерны, как и поколение, которое поразила испанка. Современная эпидемия, сравнимая с пандемиями прошлого, большинству современных людей кажется фантастикой, а не реальной возможностью[208] . Но те, кто регулярно работает с инфекционными болезнями и видит, какое влияние болезни, подобные Черной смерти (например, Эбола или вирус Марбург), оказывают на изолированные сообщества, отлично представляют, как вирус геморрагической лихорадки в одном регионе мира или разновидность птичьего гриппа в другом могут напомнить нам, что наша цивилизация, как и «Титаник», вовсе не является непотопляемой. И для ее гибели вовсе не нужно что-то новое.