— Синица, проверь дорогу.
Птица сорвалась с загривка Мясника и пошла вниз, планируя над самым склоном. Тень ее скользнула над одной из бляшек, и та вспыхнула. Из слизи выхлестнули десятки тонких сияющих нитей. Синица щелкнула клювом, вильнула и ушла вверх, оставив им пару перьев-пластинок. Нити втянулись обратно.
— Хозяин, мы туда не пойдем, правда? — Спорыш побледнел до тусклого голубого. — Эта дрянь переваривает все, что ее коснется! Мы станем бульоном еще до того, как увидим его морду!
— Сперва проверим. — Я вытянул хлыстом из задних рядов троих старых помятых солдат. — Вы трое. Шаг вперед.
Мертвецы прошаркали к краю и рухнули на склон. Едва трухлявые тела покатились по слизи, сбивая наросты, склон ожил. Споры полыхнули сапфировым, из слизи вырвались нити и оплели барахтающихся наглухо.
Зашипело влажно. На горение это не походило: плоть темнела и оплывала, а не обугливалась. В лицо ударило приторной забродившей гнилью, от которой резануло глаза и подкатило к горлу. Через несколько ударов сердца от троих не осталось ничего, и свечение потускнело.
Я стоял и считал.
Три тела ушли за семь ударов сердца, и на них потратилась одна бляшка. Бляшек на склоне я насчитал восемьдесят с лишним и брошенных считать не стал, потому что счет был не в них. Двести шагов вниз, скольжением — это дольше семи ударов, но не намного. Значит, вопрос был в том, хватит ли у меня тел, чтобы все восемьдесят бляшек в нужную минуту оказались заняты чем-нибудь помимо меня.
По моим прикидкам хватало. Прикидка держалась на том, что растворяются они одинаково быстро и что нижние тела не пропадут даром, а лягут в колею.
—Ты собираешься спустить туда всех, — прошелестело в голове.
— Я собираюсь спустить туда всех сразу, — уточнил я. — По одному она съест по одному. Разом — не успеет.
Ткач помолчал, прежде чем ответить.
— Ты рассуждаешь как этот Лес.
— Я рассуждаю как подрядчик, у которого кончается смета.
Легион переминался позади. Тысячи мертвецов пялились на своего создателя пустыми впадинами. Из них добрая половина не слышала меня прямо, потому что Ткач шел у моего плеча, а не в середине стада, и до дальнего края его голос не доставал.
Дальний край пришлось поднимать руками. Я прошел вдоль обрыва до конца строя, толкая каждую сотню отдельным импульсом, и на это ушло больше времени, чем на весь мой расчет. Ткача я с собой не взял, потому что таскать его туда-обратно означало снова отдать его в двести шагов от меня, а один раз мне за это уже показали.
Двенадцатый ледяной стоял в конце и, как всегда, не в линию. Под ним натекла лужа: гриб на его панцире держал холод хуже остальных, и на подходе к Яме, в этой духоте, он подтекал уже не капая, а струйкой. Вода стекала по слизи вниз и оставляла на перламутре бледную дорожку.