— О, я знаю такое место! — воодушевился Спорыш. — Там всего лишь пара трупных личинок-переростков, но они такие милые, когда спят…
Я вздохнул и шагнул в темноту. Первый день в Грибнице только начинался, а я уже мечтал о самом глубоком и вонючем подземелье Столицы. Там хотя бы грибы не пытались с тобой разговаривать.
— Дракон близко, — прошептал Спорыш. Свечение у него посерело и запульсировало. — Большой Папа чувствует твою смерть, некромант. Он не любит тех, кто ворует у него мертвецов.
— Пусть привыкает, — я нащупал на поясе флакон с костной пылью. — Я не просто ворую мертвецов. Я заставляю их работать сверхурочно.
— Ох, дом, милый дом! — противно пропищало синее недоразумение слева. — Хозяин, гляди, как уютно! Давай приляжем во-о-н в ту кучку приветливой плотоядной плесени?
Я уже привычно хлопнул ладонью в перчатке по наплечнику, но мелкая пакость так же привычно успела спрятать тельце в глубинах ткани. Вот же прицепилась зараза. Еще и здоровается с каждым встречным-поперечным представителем местной флоры: «Здравствуйте, господа Вдовьи Колокола!», «Гнилотрубные Паломники — мое почтение!»
Господа Вдовьи Колокола нависали над тропой куполами в два моих роста, присыпанными серебристой пылью. Паломники ползли по темной земле мокрыми комками плоти, неторопливо, с видом уже пообедавших.
Мелкие грибы, похожие на гнилые зубы, криво торчали из бурой плесени, покрывающей все, что не было грибной ножкой или тропой. Сама плесень тускло светилась в полумраке, мягким, болезненным светом, словно какой-то шутник решил подсветить тухлым фосфором отхожее место в кабаке для упырей.
— Хозяин, хозяин! Погладь эту красотку, Поглотная Сеть любит прикосновения живых!
Я отшатнулся от оказавшейся рядом исполинской ножки гриба, покрытой пульсирующей алой сетью, которая совершенно точно поджидала добычу, чтобы уютно спеленать ее в посмертном объятии.
— Смеррррти моей хочешь, паскуда?! — прошипел я. Спорыш гаденько хихикнул.
Боги Пыли, вонь стала еще плотнее. К прелости и кислоте примешалось что-то сладковатое — так пахнет труп, утонувший в бочке с забродившим гоблинским элем. За одно право дышать этим воздухом полагалась бы двойная ставка. В расписке, которую выводил их казначей, про воздух не было ни слова — я, впрочем, и половины той расписки не прочел. А может, вонь и есть первая линия обороны, и ящерица просто не подпускает к себе никого с носом. Надо будет учесть.
Каждый шаг давался с трудом. Воздух становился гуще, споры забивались в поры кожи. В носу свербело так, что я дважды чихнул в локоть. На мантии проросли крошечные белые точки.