— Ты его подставил. — Спорыш держался за шов у ключицы обеими сторонами.
— Он был уже мешок.
— Я знаю, что он был мешок. — Гиф прошелся по шляпке и вернулся к шву. — Я с ним десять дней прожил за твоим ухом.
Больше он об этом не говорил. Я тоже.
Гора оседала. Из разорванной изнутри глотки шел не рев, а мокрый клекот, и в клекоте этом слышалось то же, что и дважды до него: обида существа, у которого нагло отобрали все. Огни-гнилушки в два ряда погасли и не зажглись обратно. Зато в беззубой пасти завелся свет.
Посев я видел два раза и оба раза пережил. Посев идет желтым, теплым и пахнет пресным — так пахнет мука в сыром амбаре. Этот свет шел зеленым. И пахло от него тем, чем час назад пахла воронка, в которой у меня осталось сорок тел. Кислотой.
— Хозяин, он снова набирает, — выговорил Спорыш. — И не сеять будет.
Руки полезли в подсумок сами, хотя голова уже посчитала. Двенадцать ядер ушли в оболочки. Оба пузырька ушли за ядрами. Двенадцатый разрядился в драконе весь, до крупицы, и второго такого брака у меня в дюжине не было. Звезда Хлада погасла, а чертить ее заново нечем: пыльцу мне отдали всю и один раз. Изумрудный огонек на навершии посоха мигнул и погас, не прощаясь.
Прятаться было не за кого. Все, что я принес в эту яму, тварь сожрала с завидным аппетитом и носила теперь на себе броней. Только над вымороженными железами у нее так и зияло, и отошедшая плита висела косо: где прошел холод, эта порода не зарастает. В том, что сейчас на меня шло, мне с этой прорехи не причиталось ничего.
Узурпатор вдохнул. Из пасти ударил не туман, а поток — плотный, ревущий, с шипением. Он плавил уцелевшие грибные стволы на ходу и разбирал черную почву в кипящую жижу. Бежать было поздно, отбиваться нечем, и я успел подумать только, что счет закроют без меня и не в мою пользу. Земля ударила в сапоги.
Мясник встал между мной и потоком. Приказа не было. Приказывать было нечем — резерв я вычерпал до скрежета, канал истончился в волос. В боку у него работало то, что я вбил туда сам, в самом начале, костяным долотом: руна Глухого Повиновения, и втер я в нее костяную муку с толченым обсидианом, и муку брал коровью, потому что коровья дешевле. Руна вспыхнула лиловым. Других вариантов она не предусматривала никогда.
Зеленое врезалось ему в грудь. Он не попятился. Уперся обсидиановой ногой в дно, и поток пошел вокруг него по бокам, вспенивая грязь и выедая в ней борозды. Хитин на боках вспух, пошел пузырями и потек черными ошметками. Трубчатые кости оголились и стали чернеть.
Над нами перестало ходить кругами. Синица завалилась на левое, как заваливалась уже привычно, и села ему на загривок. Проросший сустав давал ей одну посадку. Она ее потратила. Костяные коготки взяли позвонок. Пластинки поганки на ней уже занялись желтым тленом. Птица не пробовала подняться, лишь повернула ко мне пустые бисеринки и щелкнула клювом — сухо, один раз, как щелкала мне в лицо на каждой сдаче разведки.