И вот я здесь.

Ветер выл, словно оплакивая неупокоенные души, а волны, чёрные и мрачные, с грохотом разбивались о подножие утёса. Мой камуфляжный комбинезон делал меня призраком, неосязаемой тенью, сливающейся с хаосом ночи. Но мне не нужна была маскировка ткани; моя плоть сама могла стать дымом, а взгляд — проникать сквозь камень. Я стоял перед расщелиной, скрытой нависающим пластом сланца — входом, которого не должно было быть.

Приложив ладони к шершавой, влажной поверхности скалы, я позволил своему зрению растворить её. Камень стал прозрачным, как грязное стекло, открывая взору то, что прятала геология. За тонкой перегородкой зияла пустота, уходящая вниз, в немыслимые глубины. Тоннель был не творением рук человеческих; его пробило нечто иное, что-то, чьи движения были подобны медленному, целенаправленному сверлению. Стены были гладкими, отполированными до блеска, но на этом блеске проступали странные, неевклидовы узоры, заставлявшие разум скользить по ним, не в силах зацепиться.

Я сделал шаг вперёд, и камень уступил мне, не оказывая сопротивления, словно я был всего лишь сгустком тумана. Я просочился внутрь, и мир изменился. Давление реальности сгустилось, воздух стал тяжёлым, спёртым, отдавая запахом вековой плесени, солёной воды и чего-то ещё — сладковатого и гнилостного, словно аромат разложения, заторможенного на тысячелетия.

Спуск был пологим, но не бесконечным. Я шёл мягко, чуть ли не парил над самым полом, едва касаясь его. Бесшумно, незримо. Света не было, но он был и не нужен. Я видел, потому что умею адаптироваться к темноте. Видел сквозь слои породы, уходящие на мили вглубь континента. Видел извилистые ходы, ответвляющиеся от основного тоннеля, ведущие в залы, чьи размеры бросали вызов здравому смыслу. И я видел их .

Не самих существ, но их следы — фосфоресцирующую слизь, испаряющуюся с каменных громад, отпечатки конечностей, не поддающиеся биологической классификации. Эхо их присутствия висело в воздухе — тихий, непрерывный гул, неслышный уху, но ощущаемый костями, вибрация, исходящая из самого сердца мира.

Повороты коридора становились всё более неправильными, углы отклонялись от прямых, приобретая болезненную, сюрреалистичную остроту. Стены начали шептать. Сначала я принял это за шум крови в ушах, но нет — это был настоящий шёпот. Тихий, на языке, который не принадлежал ни одному человеческому племени. Он лился из пор камня, состоял из щелчков, шипения и булькающих звуков, складывающихся в чудовищную, непостижимую симфонию. Мой разум, защищённый блоками, отталкивал его, но шёпот частично пробивался сквозь барьер, как тонкое отравленное лезвие.