Ферапонт с тем фризом, которого не дали изжарить ревностным христианам тёмные нетопыри, уже сладили два первых микроскопа. Да, выглядели их оптические приборы, конечно, крайне непривычно, но им и не премию в области дизайна предстояло получать. Зато создание сывороток против столбняка и вакцин от дифтерии, краснухи, коклюша и свинки с ними вышли из разряда ненаучной фантастики. Пока же довольствовались тем, что усиленно обучали инфекционистов, строили инфекционные отделения и массово популяризировали знания о гигиене. И это уже было огромной, невероятной победой.

Везде, как и следовало ожидать, бывали промашки и накладки. Но больных столбняком переставали закапывать в землю живыми, детей с паротитом и корью не мазали свежим коровьим дерьмом. Тёмные века́, говоря романтически, начинали чуть светлеть. А после того, как организаторам первой в Древней Руси фанатской драки с применением холодного оружия отрубили руки по плечи и усекли языки, стало значительно проще и в этом направлении. Да, приходилось бороться с одной агрессией при помощи другой. Да, методы были от толерантности далёкими. Но они работали, и это было по-прежнему важнее.

Выдвинулись после Рождества, под которое, чтоб два раза не вставать, подгадали и финал Кубка. Поэтому в каждом из городов по берегам, которые пролетали не останавливаясь, наблюдали одинаковые картины: народ, вылетевший из-за стен или выскочивший на них, начинал было разворачивать флаги и махать шарфами. Потом тряпки обвисали в замиравших руках, а горожане разевали рты, глядя но то, как две сотни глайдеров-буеров-парусных саней пролетали город за считанные мгновения. И только ветер, зимний, холодный, доносил с реки крики: «Волки — уу́-у!», рефрен одной из кричалок Полоцкой команды, сделанный на мотив какого-то американского мультфильма про уток, который мой старший сын так любил, когда был маленьким.

Стая летела по руслам рек, то вытягиваясь, то собираясь кучнее, хоть это и снижало скорость. Мы со Всеславом по-прежнему слабо понимали, как это работало. Он так и вовсе про себя, не подавая виду, подозревал, что это какое-то колдовство из грядущего, которое называл наукой физикой, но не мог объяснить понятными словами его сосед по телу. Сосед же, я то есть, и вправду мало что помнил про все эти галсы, гюйсы и прочие бом-брам-стеньги, кроме названий. Всеслав делал вид, что верил моей прикаянной душе. Для которой наукой объяснялось почти всё, от громовика и прививок от оспы до популярности ледни и килы́ на всей территории союза. Почти всё. Кроме того, как я здесь оказался, и как работал Святовитов дар. Но оба эти вопроса я по здравому размышлению решил отложить пока. Во-первых, работает — не лезь. Во-вторых, и так было, чем заняться. А в-третьих, жить стало очень интересно. Я всегда любил жизнь, а за последний год, кажется, полюбил её ещё сильнее.