Тайный посланник, пока не вполне ясно от кого именно, слушал великого князя, задумчиво оглаживая холёную бороду. Всё так же белоснежную, как и до трапезы, контрастировавшую со смуглой кожей. Иногда кивая, подтверждая, что без соли вкус не тот совершенно. И что о поставках на Византию дорогого продукта по бросовым ценам тоже знал. И лишь сейчас из первых уст узнавал причины такой странной щедрости ко врагам.
— Когда ты всю жизнь питаешься одной брюквой или финиками, а потом начинаешь вкушать дивные блюда из жирной баранины, посоленные от души, очень трудно отказаться от них после. Многое можно отдать, многое сделать для того, чтобы сохранить привычное положение вещей. А когда много народу разом готовы делать и отдавать — это могущественная сила, с которой невозможно не считаться, — продолжал Всеслав, видя, что дед разговором захвачен полностью. И что тех нескольких лафитничков, что проскочили за недавним обедом, разглядеть в нём не получалось. Поняв, видимо, что шутить тут любили и умели, но не всегда, звездочёт моргнул и мгновенно сделался трезв, как стёклышко. Талантливо, сильно. Как в том бородатом анекдоте про актёра-корифея из старого МХАТа: «а вот это, мой мальчик, надо сыгра-а-ать!».
— Но, как тоже говорят в наших краях, «много хорошо плохо», — князь еле заметно склонил голову и я хмыкнул внутри, увидев, как профессионально «отзеркалили» движение и Абу, и Абрам. Как матёрые переговорщики и торговцы. Или обезьяны, что подошли слишком близко к удаву.
— Допустим, в одной стране, привыкшей к богатой и широкой жизни, вдруг закончились хлеб и мясо. Сперва пропадая в провинциях, зля их жителей, а после и в центральных землях, пугая тех, кто отвык от голода и трудной работы. И вот уже к весне богатая страна доедает последний хрен. Зато с солью. Запивая мучительную жажду. Из колодцев, что несут изнуряющие… хвори, — поправил мою формулировку Всеслав, справедливо решив, что не стоило про понос за столом-то.
Достопочтенный Абу Муха́ммед ибн Джабир ар-Рави́ уже не гладил бороду степенно. Он вцепился в неё обеими руками, сжав пальцы. И давно не моргал, глядя на собеседника, как тот самый удав на кролика. Или наоборот.
И рекомендую ещё вторую главу глянуть — там Дарёна появилась)
— Я, уважаемый Абу, двух вещей не люблю сильнее прочих, — решил чуть отойти от кулинарии великий князь. — Лжи и страха. И в себе, и в остальных. Себе, семье и друзьям я их запрещаю или, по крайней мере, стараюсь запрещать. Скажи, Гнат, дружище, когда мы стояли напротив лагеря Вильгельма Бастарда на том поле, кто боялся?