Гонец изливал душу мрамору, уже сплошь покрытому алыми брызгами, дёргаясь, как сломанная кукла, каких показывали на площадях бродячие артисты и музыканты. Когда нити, что шли от креста, который держала уверенная рука, пересекались или рвались, кукол трясло и корчило точно так же. И сравнение это, пришедшее внезапно на ум Александру, заставило его содрогнуться. Кто-то держал в руках крестовину и был уверен, что куклой управляет именно он. Но ведь кто-то же обрывал и путал нити! Значит, тот, кто самонадеянно считал себя властелином, был такой же самой куклой, только чуть побольше, которая держала в тряпочной или глиняной руке чужие жизни, считая, что они принадлежат именно ей. Ошибочно считая.
Гильдебранд смотрел на доживавшего последние мгновения посланца со странным выражением лица. Которое не было видно никому — папа так же неотрывно следил за умиравшим, не имея сил двинуться с места, привалившись к нагревшемуся за день каменному столбу. И если в глазах наместника был давно забытый, если вообще известный ему ранее, священный ужас, то, о чём он сам так часто рассказывал пастве, то на лице архидиакона мерцала практически плотоядная злоба. Он встретил достойного противника, который смешал все планы и схемы, так долго и тщательно готовившиеся. Если допустить, что и сопляк-Генрих пригнал своих псов к Альпийским перевалам не просто так, то игра становилась не просто интересной, а смертельно интересной. Таких чувств сын кузнеца из Тосканы не испытывал уже лет десять, с того самого штурма замка Гале́рия, где скрывался еретик и изменник, низложенный и отлучённый от церкви Бенедикт Х, плешивый нахал, что решил встать на пути Гильдебранда к вершине Святого Престола.
Вестник упал и перевернулся судорожно, уже не управляя своим телом, сперва на бок, а потом на спину. Но Солнца перед смертью так и не увидел. Своды базилики накрывали тенью тело монаха из далёкой Каринтии, что выполнил свой последний долг, доставив послание. И исполнив, не ведая о том, волю Всеслава Чародея, нового великого князя далёких диких земель, где властвовали лютые морозы, укрывали землю снега́ одеялом толщиной в человеческий рост, ходили по лесам дикие медведи и волки-людоеды.
— Батюшка-князь! — гаркнул «дежурный радист», потрясая зажатой в кулаке белой лентой. — От тётки новости!
Новость не оставила равнодушным никого за столом. Сидевшие к двери спиной развернулись, даже Хаген, смотревший на гонца с суровым подозрением. Гнат же наоборот сощурился, поглядев с укоризной на Алеся. Наверное, планируя, как будет выговаривать смущённому старшине конных связистов за излишние вольности среди его ратников по отношению к субординации и секретности.