В моём времени эту песню пели подмосковные хулиганы, у которых со временем кроме лирических и бандитских стали отлично получаться и патриотические композиции. И эта мне показалась подходящей. Да и поменять-то пришлось самую малость: вместо князя Владимира появился Чародей наш князь.
Когда из берестяных рупоров зазвучали жалейки и гусли, оба берега притихли. А когда детские голоса запели про зорюшку и журавлёнка — онемели. Такого здесь тоже не было никогда.
— Янко, давай! — выдохнул Всеслав. И ввысь поднялась вторая стрела.
Она не рванула с грохотом, как первая, оставив белое облако. Она приковала к себе внимание тысяч глаз, взвилась под самое небо и начала падать, оставляя тот же белый хвост.
Вздохом, раздавшимся одновременно, нас чуть с ног не сдуло. Потому что с той стороны, куда ушла стрела, воспарили белые крыла́ ангела. Как раз в тот миг, когда про него запели дети на берегу. Оторвавшись от памятного обрыва, он взмыл, кажется, к самому Солнцу. Люди смотрели на него, едва не забыв про свадьбу. И слёзы из глаз их текли не только от ярких лучей.
На словах про княжью дружину, к детям подключились и взрослые из скоморохов. И певчие из Софии, которых прислал патриарх. А Ромка перевёл Мрока на рысцу, как раз под ускорившийся ритм песни. У меня побежали мурашки, и, судя по лицам стоявших вокруг, не у меня одного. И это у тех, кто ещё был хоть немного в курсе сценария. Остальные выглядели — слов цензурных не подобрать.
Ромка взлетел на тот берег, подхватил, склонившись с седла, Ак-Сулу, выпорхнувшую белой птицей из белой клетки, и поехал обратно. Я смотрел на них во все глаза, жалея, что с биноклем или хотя бы подзорной трубой у Ферапонта пока никак не выходило.
Молодые ехали домой. В город, который Всеслав дарил им на свадьбу. Город на мирной земле, где каждый знал и любил княжича и, заочно, его молодую жену. Но они вряд ли думали об этом. Они не сводили друг с друга сиявших глаз. Молодец Алесь, правильно, что коня строжил больше и дольше, чем наездника.
Мрок, чёрный, как сама темнота, конь из нездешних краёв, вёз домой двух счастливых людей, выбирая дорогу самостоятельно.
Вот он ступил со сходней на твёрдую землю.
Детские голоса снова запели про ангела.
И с неба пошёл снег.
Когда про эту задумку прознал Глеб — прибежал и принялся с жаром отговаривать. Убедительно, с цифрами, как он умел. Не учёл только, что не всё в мире измерялось деньгами. И что переупрямить батьку было невозможно, а убедить не получалось.
— Мы этот запас из тряпья да опилок сколько делали? Месяц? Через месяц ещё сделаем. Тряпок вон у степняков да иноземных гостей на сувениры сменяешь, — подняв руку, остановил он эмоциональную речь среднего сына. Который при словах про тряпьё, сменянное на глиняные кружочки да блюдечки с выдавленными по Леськиному трафарету образами-портретами Ромы и Ак-Сулу, только зубами щёлкнул. А в глазах явно закрутились новые цифры, лучше прежних.