двадцать минут. Потом поедем.Она смотрела на него снизу вверх.И впервые Арсений заметил, что он стал выше.Не намного. Но достаточно.За полгода тело вытянулось ещё сильнее. Худоба осталась, но теперь это была не болезненная слабость, а заготовка сухой силы.Мать тоже это заметила.В её глазах мелькнуло что-то тёмное.Страх? Нет.Раздражение от потери удобной высоты.— Ты стал невоспитанным, — тихо сказала она.— Нет, — так же тихо ответил он. — Я стал договариваться.Она побледнела.На долю секунды.Но он увидел.Потом она отступила.Улыбнулась всем.— Конечно. Я подожду в машине.И ушла.Красивая. Прямая. С достоинством.Только шаг стал чуть быстрее.Палыч подошёл к Арсению, когда дверь закрылась.— Мать?— Угу.— Тяжёлая.— Духи?Палыч фыркнул.— Характер.Арсений посмотрел на дверь.— Работаем.Палыч не спросил, над чем.Просто сказал:— Тогда работай. Кабан, встал. Сейчас Художник покажет, как не надо бросаться на людей мордой вперёд. Хотя тебе уже поздно, но мы попробуем.Зал снова зашумел.И Арсений вернулся на мат.Но в голове уже выстраивался следующий план.Мать нервничает. Отец наблюдает. Тело растёт. Зал начинает принимать. Палыч видит. Пацаны запоминают.Теперь нужно было другое.Найти себя.Не философски. Буквально.Антона Иванова.Он помнил детдом. Помнил город. Помнил запах коридора, облупленную краску, железные кровати, окна с решётками на первом этаже. Помнил воспитательницу Раису Петровну с тяжёлой рукой и усталым лицом. Помнил спортивный зал, куда однажды вошёл настоящий Арсений Ветров.Но сейчас на дворе девяносто четвёртый.Антону Иванову должно быть…Арсений вечером сидел у себя в комнате, разложив на столе листы.Не рисунки.Схемы.Вот это было смешно.Мать, проходя мимо, наверняка решила бы, что сын наконец вернулся к «таланту». А он рисовал карту города по памяти. Сектор за сектором. Старые улицы. Маршруты транспорта. Район детдома.Карандаш лежал в руке неправильно для художника.Зато идеально для человека, который привык чертить быстро, точно и без красоты.Линии получались сухие. Функциональные. Никакой души. Одна польза.Арсений посмотрел на лист и усмехнулся.— Прости, парень, — тихо сказал он прежнему владельцу тела. — Портреты я тебе испортил бы. Зато карту нарисую так, что по ней можно будет уходить от хвоста.Комната была освещена настольной лампой.Жёлтый круг света ложился на стол. За окном темнело. В батарее щёлкала вода. Внизу мать разговаривала по телефону — голос мягкий, светский, с тем самым оттенком, который она включала для чужих людей. Отец где-то в кабинете ругался